Арахнид - И. В. Офелия

не принимали новых людей. Большинство просто проезжают мимо. У нас свое сообщество Гостей, так что охотиться на путешественников нужды нет. – Кормак откинулся в кресле и взял стакан с виски. – У нас, кстати, был один случай с падшим, но он пришел с вашей стороны.

– Из Буффало? Думаете, он мог прийти откуда-то еще? – Она сдвинула брови, тревожно закусив губу.

– Боюсь, что так. По крайней мере, не от нас. – Он пожал плечами.

– Понимаю. – В ее голосе зазвучала неоспоримая нота поражения.

– Жаль, что не могу дать лучшего ответа. Удачи вам в поисках источника ваших бед. – Он поднялся с кресла. – Мне уже пора возвращаться, но вы двое могли бы заглянуть сегодня на костер. Идеальная ночь, чтобы смотреть на звезды. – Он повернулся к Алине и взял ее руку. – Доброй ночи, если не увидимся вечером. – Кормак поцеловал костяшки ее пальцев, затем кивнул мне. – И вам доброй ночи. Спасибо, что позволили вашей супруге развлечь нас историями.

Я кивнул в ответ, решив, что скромнее будет промолчать.

С этими словами он двинулся к выходу – ловко скользнул стаканом по стойке бармену, накинул пальто и вышел в компании большинства мужчин, что прежде сидели с нами.

Я смотрел на Алину через зал.

Она вглядывалась в огонь. То радушное выражение, что красовалось на ее лице, исчезло бесследно – словно его и не было. Как ни удручали новые вести, я понимал ее разочарование. Пожалуй, сегодня стоит заняться чем-то иным, кроме как предаваться унынию.

– Ты точно хочешь пойти? – спросил я, когда мы подходили к полю, где путь освещал огромный, полыхающий костер.

– Я не устала, хочу посмотреть. – Она сжала мою руку, когда мы приблизились к гигантскому пламени.

Жар растекся по снегу, плавя его по мере приближения и обнажая сухую траву. Многие расстелили одеяла и сидели, попивая сидр и пиво. Еду на продажу возили на тележках.

Женщины и дети радостно плясали вокруг костра под аккомпанемент небольшой группы, игравшей на странных, несуразных инструментах, полных задорных народных мелодий.

Лицо Алины светилось любопытством ко всему происходящему. Тут и там стояли несколько стогов сена, приспособленных для сидения.

– Я и не думала, что костер может быть таким огромным, глаза слепит.

Я взглянул на нее. Глаза сияли, она впитывала эту картину и тепло – все сразу. К лицу вернулся румянец, а может, это был просто жар костра.

Мимо пробежала шайка детей, заливаясь смехом. Один из них остановился и уставился на Алину, удивленный незнакомым лицом. Он крикнул что-то друзьям на незнакомом языке, а потом схватил ее за руку.

Она замялась, но мальчуган уже тянул ее за собой.

Дети хотели, чтобы она танцевала с ними. Малыши подвели Алину ближе к огню, подпрыгивая от восторга и кружась, пытаясь показать, что нужно делать.

Она была до ужаса неловкой – не понимала, что ей говорят, но, уловив жесты детей, показывающих, как танцевать, принялась повторять. Похоже, это был какой-то народный танец из простых шагов и кружений под быструю, зажигательную музыку.

Я присел на тюк сена, любуясь Алиной издалека. Я видел ее силуэт, подсвеченный бушующим пламенем, но ничто не могло сравниться с огнем, что горел внутри нее. Страсть, преданность, сила – она внушала трепет. Но сейчас Алина была словно богиня, стоящая в окружении огня, столь же яростного, как она сама.

Казалось, время замедлилось, и я мог видеть ее всю. Когда она кружилась, волосы разлетались вокруг, улыбка сияла ярче обычного – словно за ней никто не наблюдал. Щеки раскраснелись от возбуждения и радости, от самого ощущения свободы. Здесь не было никого, перед кем нужно было держать маску, не было судей. Я был благословлен тем, что мог лицезреть ее в такой редкий миг. И до боли горько было сознавать, что она не может всегда оставаться такой свободной.

Когда она, запыхавшись от танца, выбралась из круга, из ее рта паром вырывалось разгоряченное дыхание. Она отошла к краю, подальше от жара, пока не добралась до снега, и повалилась на спину, утопая в белой перине.

Я приближался к ней медленно – так подходят к дикому зверю, что может в любой момент сорваться с места.

– У тебя лихорадочный вид.

– Мне просто хорошо. – Она смотрела в бескрайнее небо, снежинки усыпали волосы, а щеки горели алым.

Я лег на спину рядом с ней и тоже уставился на звезды.

– Ты когда-нибудь думал, как мы дошли до этого момента? – прошептала она.

Взгляд ее не отрывался от звезд, а мой – от нее. Звезды отражались в ее глазах – широко распахнутых, полных изумления, таких огромных, что в них могло поместиться целое созвездие.

– Зачем думать о прошлом?

– Потому что будущее бесконечно, а о том, что позади, гадать проще. Разве ты никогда не задумывался? – Ее глаза наконец встретились с моими, грудь вздымалась, дыхание восстанавливалось после танца.

Ее улыбка была такой яркой, такой искренней и живой. Столь прекрасной, что при взгляде на нее можно было расплакаться.

– Мне кажется, все, что было до тебя, не имеет значения.

Слова слетели с губ – я с трудом верил, что они мои.

Улыбка Алины погасла, но я быстро понял: не от неудовольствия. Она перекатилась на меня, обхватила ладонями мое лицо, и наши губы встретились.

Глаза мои распахнулись, никак не мог заставить себя сразу их закрыть. Я часто сомневался, реальна ли Алина вообще. Мне казалось, стоит моргнуть – и видение исчезнет, а я проснусь. Этого мгновения я не ждал, но оно заставило думать, что, может, это я горю в лихорадке, погруженный в сон.

Я обвил ее руками, ладонь легла на затылок, и поцелуй стал глубже.

Она была совершенством. Моя любимая буря, воплощение ярости и гнева, та самая тишина перед раскатами грома, сила, способная сдвинуть камень, что лежал на месте сердца. Ее губы были такими холодными, что мне хотелось поглотить ее целиком, чтобы она больше никогда не теряла тепло, чтобы никто, кроме меня, не касался ее плоти до самой смерти – и даже тогда я бы сидел у ее могилы, пока она не вернется ко мне в следующей жизни. Мне было все равно, сколько это займет времени. Что проку в вечности, если в ней нет того, кто делает жизнь стоящей?

Алина прервала поцелуй – губы ее замерли в дразнящей близости от моих.

– Ты любишь меня?

– Нет, – ответ сорвался почти мгновенно, и сердце сжалось сильнее. – Слишком слабое слово, чтобы описать то, что я