Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

— Не бывает, стало быть, у вас пассажиров? — сочувствует ему Анна.

— Таких залетных, как вы? Покамест не водилось. Да мы и вовсе в Твери не собирались останавливаться, это ваш полицейский начальник договорился…

— Обычно мимо пролетаете?

— По-разному. Если есть груз, то и останавливаемся. Мы же не пассажирский состав. К нам только зайцы иногда прилипают, — он торжественно выкладывает бубновую семерку и трефового валета.

— Семнадцать, — машинально считает она, спрашивает рассеянно: — Какие зайцы?

— Так знамо какие. Ушлые. Билеты-то нынче кусаются, а прицепиться к курьерскому — мило дело. Прячешься среди посылок и ушами прядаешь.

— Так холодно же, поди? Грузовые вагоны ведь не отапливаются?..

Анна выкладывает даму и туза, после чего подвигает к себе банк: двадцать копеек. Почтовый служащий смотрит на это с легкой печалью, потом достает из кармана еще гривенник.

— Не отапливаются, — кивает он, сдавая карты. — Да ведь и у нас не Сибирь. Это на северах околеешь, пока по мерзлоте за сотни верст доберешься куда, а тут закутаешься потеплее и как-нибудь ночь перебьешься.

— А вы и на севере служили или так, наслышаны?

— Где я только в молодости не служил, — угрюмо говорит он. — Как я этих каторжан лютых ненавижу, не люди — зверье! Бешеные они. Стоит волю почуять — глотки готовы рвать. А здесь зайцы тихие, драпают быстро… Поймаешь кого, сразу ныть начинают, мол, пощади, барин, всё с голодухи токмо…

Разговор о «каторжанах лютых» вызывает у Анны усмешку, которую она торопливо гасит. Знал бы бедный почтовый чиновник, с кем в карты режется.

— Экая докука с самозваными пассажирами, — торопливо говорит она, уводя разговор в сторону. — Вы их куда? В жандармерию?

— Когда туда, а когда и жалость возьмет… Тогда подзатыльником да наставлением обходишься.

Рука Анны замирает, и она придерживает валета. Говорливый дяденька вдруг кажется ей симпатичным, обыгрывать его исчезает охота.

— Ну надо же, — искренне дивится она. — Значит, жалко бывает горемык? Не вытравил из вас север всё доброе?

— А что ж, — пугливо волнуется он, — это вам в полиции всё по строгости положено, а мы почтовые, можем кое на что глаза-то прикрыть. И ладно, если морда бандитская, а бывает и шпана бесприютная… И без того с ними жизнь неласкова, так что ж их к жандармам волочь? Правда, однажды я вытащил из ящика одну девицу…

— Девицу? — поражается Анна. — Как же она с юбками в ящик втиснулась?.. Ваша взятка.

— А так и втиснулась, что в штанах была, — он приободряется, любовно оглядывает выигрыш. — Я ее за шапку хвать, а оттуда косица — хлясть! До чего злая попалась, пиналась и кусалась будь здоров! Вот ее-то, признаться, я вашим и отдал… Пожалел наутро — зеленая совсем, да уж больно дикая. Стыдно сказать, я к своей хозяйке расцарапанным, с фингалом пришел… Да вот, как вы, из Твери и драпала.

— Девица из Твери, — повторяет Анна медленно. — Злая да кусачая? И часто вам зайцы женского пола попадаются?

— Одна только и встретилась за все годы, а я на железке с детства… Поняла, куда ветер дует, и сразу юлить: пожалейте, дяденька, сироту, при богадельне росла…

— Не пожалели, — констатирует Анна и выкладывает всё же своего валета.

— А она меня драть жалела? — он страдальчески показывает на старый шрам на щеке. — Видите, как гвоздем расчертила?

— Зажило давно, — машинально отмечает она.

— Лет десять, считайте, прошло, — и вот тогда Анна совсем настораживается.

— Неужто и как звали помните? — спрашивает осторожно.

— Машкой представилась, да только не Машка она, на родное имя хоть как-то дергаются…

Не бывает таких совпадений, говорит себе Анна. Мало ли сирот, которые лучшую долю ищут! Но сердце всё равно бьется быстро-быстро.

— А сирота куда драпала? — задает она новый вопрос. — В Москву или Петербург?

Почтовый дядька задумывается.

— Не помню, — признает он, — давно это было.

Анна с трудом гасит в себе первый порыв — разбудить Архарова и доложить о своих подозрениях. Вместо этого она еще дважды проигрывает, чем окончательно располагает к себе лысого дядьку.

— Кабы я росла при богадельне, — вздыхает она наконец, — то, наверное, в Москву бы рванула. Оно как-то спокойнее. А Петербург — большой, чужой. Тяжко пристроиться сироте…

— Петербург! — вдруг осеняет дядьку. — Да-да, я ведь тоже так подумал, сударыня! Пропадет девица ни за грош в столице, а то и вовсе желтый билет заработает…

— Красивая?

— Тощая, ребенок совсем. Лет пятнадцати на вид, сплошь локти и кости.

— Интересно, как она теперь…

— Да уж как-нибудь, такая кусачая разве сгинет. Я ее Михалычу сдал, во второй участок. Он таким сиротам спуску не дает, к делу пристраивает.

Анна вздыхает и проигрывает в третий раз:

— Хороший человек, стало быть. Всё еще служит?

— Михалыч-то? А куда он сгинет? Унтер-офицера Сахарова на Обводном канале всякая собака знает.

Ну раз каждая собака знает, заключает Анна, то и Архаров его найдет. После чего со спокойной совестью отправляется спать.

***

Она выбирает лавку напротив архаровской — возможно, не слишком прилично, но ощутимо спокойнее. Мало она утром надумала разного, не зная, где он и что с ним.

Анна тоже укладывается головой на саквояж, подстилает пуховый платок для мягкости и обдумывает услышанное. Может, она питается ложной надеждой принести делу пользу, но не проверишь — не узнаешь. Жаль, Архаров так и не договорил, что они со священником вспомнили про Роз, но ничего. Рано или поздно расскажет.

Свет в служебном вагоне не выключается, тусклая лампочка болтается под потолком, в бок нещадно дует. Анна никак не может устроиться поудобнее, ворочается на жестком, пытается вообразить эту дикую девицу.

Архаров просыпается резко, как будто его водой облили. Садится сразу, оглядывается, находит взглядом Анну и смущенно проводит пятерней по темной щетине.

— Простите, кажется, я заснул во время разговора, — соображает он. — Который сейчас час? Мы уже подъезжаем к Бологому?

— Бологое, Александр Дмитриевич, давно позади, — сообщает Анна, тоже торопливо усаживаясь, спина сама собой выпрямляется. — А что, вы и там собирались наведаться в морг, бордель и к священнику?

Он смеется:

— Пропитанием надеялся разжиться. Но раз уже подъезжаем…

Анна молчит. Борется с собой изо всех сил. Потерпит, не красна девица.

Но что-то дурное, жалостливое заставляет ее тянуться к саквояжу и достать оттуда белый тверской пряник с гусаром, купленный для Зины.

— Ну что вы, спасибо, я не… — вежливо открещивается он.

Она сердится, потому что несчастный голодный блеск в его глазах только слепой бы не заметил.

— Да уж угощайтесь, — говорит она с досадой. — Ваш брат и без того сетует, что в Петербурге вас голодом морят.

Он колеблется, потом кивает,