Вместе - Азура Хелиантус

Я пошла на звук и переступила порог нашей огромной гостиной, интерьер которой с маниакальной тщательностью подбирали лично Аполлон и Зевс, не без деятельного участия Эразма — этот волк органически не умел сидеть сложа руки.

Окна нашей виллы выходили прямиком на Ионическое море, каждый божий день одаривая нас умопомрачительным, крышесносным видом. Но далеко не это делало наш дом идеальным. А тот факт, что он был — нашим.

— Я здесь, сокровище. Всё нормально?

Я посмотрела на Амайю и не смогла сдержать счастливой улыбки. На ней были облегающие джинсы, выгодно подчёркивавшие аппетитные изгибы фигуры, и довольно откровенный топ, который стопудово заставил бы её отца исходить на говно от ревности. Впрочем, мою маниакальную любовь к шпилькам в её возрасте она так и не унаследовала. Точь-в-точь как её отец, девчонка до безумия фанатела по тяжёлым армейским берцам.

— Ну наконец-то! Я обыскалась тебя, — облегчённо вздохнула она. — Там дядя Рут в одно жало сжирает торт «Сеттевели», вообще никому не даёт даже кусочка откусить, и параллельно продолжает собачиться с дядей Мелвиллом. Накручивает его, заявляя, что пусть он больше и не его директор, как в пацанские годы, но Мелвилл всё равно обязан проявлять к нему тотальное уважение.

Я прикусила губу, чтобы не заржать в голос: — Ладно, ладно… Иду.

Я ласково обняла её за талию, и мы вышли на улицу, направляясь к садовой беседке, которой Данталиан гордился так, словно сам её построил. Мы накрыли шикарный домашний фуршет по случаю празднования Рождества, хотя я честно умоляла гостей притащить с собой хотя бы по одному блюду — просто потому, что на праздники наш дом всегда превращался в гребаный проходной двор. Особенно учитывая, что Рутенис обычно зачищал все столы под ноль в рекордно короткие сроки.

Пока мы шли, я слегка подобрала подол своего белого платья, следя, чтобы ткань случайно не намоталась на острые носки моих шпилек. На улице стояла идеальная погода: ни жарко, ни холодно, что позволяло нам вовсю наслаждаться садом даже в эти финальные зимние праздники года.

Едва мы дошли до беседки, слёзы снова предательски обожгли мне глаза. Нахлынувший поток эмоций буквально сбил с ног, когда я увидела их всех вместе — болтающих, смеющихся, словно между ними отродясь не существовало никаких барьеров в виде возраста, природы или эпох. Демоны увлечённо трепались с богами, гибриды играли с человеческими сиротами, которых привезли из нашего приюта, и каждый из них просто ловил кайф от Рождества. Без предрассудков, без вековой ненависти или взаимных обид. Именно так, как мы всегда и мечтали.

— Мам? — Амайя обернулась ко мне, заметив, что я застыла как вкопанная.

— Я сейчас подойду, — тихонько шепнула я. — Иди пока, любовь моя.

Она направилась к бесконечно длинному столу, за которым стояло куда больше стульев, чем он вообще мог в себя вместить, а я взяла себе пару минут, чтобы просто понаблюдать за ними. За каждым из них.

Рутенис оставался всё тем же законченным гондоном, что и всегда: жрал за троих, абсолютно забив на то, что не различает вкусов; воровал поцелуи у своей Химены, пока никто не видит, заставляя её каждый раз густо краснеть, и перманентно докапывался ко всем подряд по самым идиотским поводам.

Диомед по-прежнему оставался самым добрым парнем в нашей банде. Это он помог мне сварганить львиную долю блюд, что стояли на столах, но в то же время он оставался тем самым малым, чьё сердце намертво прикипело к сердцу моего брата — это было видно каждый раз, когда он смотрел на него или как бы случайно касался его руки. Впрочем, возможно, ни разу это не было случайностью.

Эразм, со своей стороны, тоже ни капли не изменился: всё тот же самоотверженный волк, на которого мы могли железно положиться даже глухой ночью, даже если бы он находился на другом конце земного шара. Он оставался моим братом в каждую секунду, когда приезжал к нам в гости, неизменно заваливая моих детей горами подарков, хоть те уже давно выросли и стали самостоятельными; и оставался моим защитником в каждый миг, когда наши взгляды пересекались, и он собственнически притягивал меня к себе, едва улавливал, что со мной что-то не так. И было невероятно красиво наблюдать, как точно так же он вёл себя и с моим мужем.

Химена оставалась всё той же чуткой, ранимой девчонкой, которую мы встретили много веков назад, — разве что сейчас она стала ещё более эмоциональной. Той самой, которой хватило духу перевернуть всю свою жизнь ради спасения чужой души; той, что научилась в упор не замечать летевшее в её адрес дерьмо, и теперь приобрела такую сногсшибательную уверенность в себе, которая сидела на ней как влитая. Но в то же время она оставалась той, кто до безумия сопереживал и лил слёзы над жуткими историями подростков и детей, которых привозили в их приют.

Мелвилл оставался всё таким же ворчливым и невыносимым, разве что обзавёлся парой новых морщин вокруг глаз да выводком детей, унаследовавших все его худшие черты характера. К счастью, безграничная нежность Хани идеально уравновешивала это ублюдство.

Джессамин выглядела счастливой, пусть глухая боль от потери и не отпускала её ни на миг. А её сын рос настолько точной копией своего отца, что смотреть на него сейчас, когда пацан только-только вступил в подростковый возраст, было физически больно. Но в то же время это приносило колоссальное утешение. Словно Нивек до сих пор оставался с нами.

А Данталиан… Данталиан умудрялся быть прежним и абсолютно другим одновременно. Он всё ещё оставался тем самым невыносимым демонюкой, который приносил мне завтрак в постель, клятвенно заверяя, что ни разу не подсыпал в кофе яд, и тем единственным, кто умел за секунду вытащить меня из любой эмоциональной ямы. Но самые крутые метаморфозы произошли в его отношениях с окружающими. Он стал потрясающим, безупречным отцом, братом, который всегда рядом, и другом, готовым сорваться в любую точку мира по первому твоему зову. Он наглухо завязал со своей прежней «карьерой» безжалостного палача-демона и сделал выбор в пользу безопасной, мирной жизни, где мог каждую секунду проводить с нами, выбрав работу, которая для парня его породы казалась даже слишком нормальной.

Впрочем, амплуа писателя шло ему как родное: он всегда виртуозно умел жонглировать словами. Я не могла представить для него более идеального занятия — ремесла, в котором он, сам того не подозревая, регулярно спасал человеческие души, вместо того чтобы ломать их через