Реквием - Аделин Хамфрис

После того как он уходит, Адела сразу поворачивается ко мне. — Я знаю, как мы вытащим тебя из этого.

Глава 39

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь, задыхаясь от крика. Моё тело отрывается от дивана до того, как мозг успевает догнать, паника разрывает меня так сильно, что на одну дезориентированную секунду я искренне думаю, что снова там. В подвале. С голосом Алексея, требующим, чтобы мой внутренний демон подчинился, пока Эмма царапает мои запястья под моими руками.

«Подчиняться».

Команда эхом отдаётся в голове, как выстрел. Испуганное лицо Эммы вспыхивает за глазами, пока мои пальцы сжимаются вокруг её горла из-за двух слов, которые были вбиты в мою голову снова и снова.

Я делаю жестокий вдох и почти спотыкаюсь о больничную койку рядом, всё моё тело мокрое от пота, пока комната медленно возвращается в фокус кусок за куском. Хорошо… Эмма всё ещё здесь, дышит, и монитор всё ещё пищит.

Я опираюсь одной рукой о край её матраса, опуская голову, пока мой пульс бешено колотится. В комнате темно, кроме слабого голубого свечения мониторов и бледного серого света, просачивающегося через окна с видом на Москву. Снег медленно падает снаружи, покрывая город мягкой белизной. Он почти растаял, но снова пошёл прошлой ночью во время новой зимней бури.

Пять дней.

Прошло пять дней с тех пор, как Эмма перестала дышать на операционном столе. С тех пор, как Адриана умерла. С тех пор, как я убил Алексея.

Я долго смотрю на свою девочку, пытаясь заземлиться в ровном подъёме и опускании её груди под одеялом. Аппарат ИВЛ убрали, слава богу, но вокруг неё всё ещё достаточно машин, чтобы напоминать мне, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.

Моё дыхание постепенно выравнивается, когда я провожу рукой по лицу. Бинты на костяшках раздражают, но медсёстры продолжают наносить мазь и перевязывать их. Я почти не спал. А когда мне удавалось урвать несколько часов отдыха, кошмары всегда вырывали меня, блядь, обратно. Интересно, как долго это будет продолжаться.

Иногда я всё ещё слышу голос Алексея, когда в комнате слишком тихо. Или чувствую пульс Эммы, сильно бьющийся под моими руками до того, как я пришёл в себя в подвале. Это воспоминание уничтожает меня каждый раз, когда я думаю о нём. Я душил её дважды. В первый раз я действительно почти убил её. Я едва помню это, но вижу фрагменты то тут, то там.

Я медленно опускаюсь на стул рядом с её кроватью и протягиваю руку к её. — Вчера ты пошевелила пальцами, — тихо говорю я, голос грубый от недосыпа. — Врач сказал, что это хорошо.

Нет ответа.

Тишина здесь стала своего рода пыткой. Дни, измеряемые графиком приёма лекарств, сменой капельниц медсёстрами и редкими движениями её пальцев, когда я держу её руку достаточно долго.

Я смотрю на маленький столик у дивана, где нетронутые контейнеры с едой сложены рядом с бутылками воды и бумагами, которые Леви продолжает приносить. Юридические документы, заявления, временные линии… вопросы, на которые я едва помню, что отвечал, честно.

Я почти не покидал эту комнату, кроме как чтобы навестить Майка. И даже тогда вина следует за мной по каждому коридору. Персонал больницы теперь меня узнаёт. Некоторые пялятся, осознавая, кто я, из статей в интернете. Другие полностью избегают зрительного контакта. Некоторые смотрят на меня с жалостью.

У меня всё ещё нет социальных сетей на телефоне. Я не думаю, что смогу вынести то, что говорит мир. Вместо этого мой мир сузился до этой комнаты.

До этой девушки.

Тихая вибрация привлекает моё внимание к стулу, где лежит телефон Эммы, заряжающийся рядом с моим. Я тянусь к нему, скорее по привычке. Её мама написала раньше, прося новостей, и моя грудь всё ещё болит каждый раз, когда я отвечаю на вопросы, на которые сам не знаю ответов.

Она скучает по своей дочери, а я чуть не дал её убить. Блядь… я чуть не убил её.

Я осторожно разблокирую экран, прежде чем снова открыть сообщения, но мой большой палец замирает, когда я замечаю маленькую иконку Instagram. Я даже не знаю, зачем открываю приложение. Может быть, потому что пять дней в больничной палате оставляют слишком много времени для воспоминаний. Может быть, потому что я в ужасе, что есть части Эммы, которые я никогда не верну после этого. Я хочу услышать её голос в её видео и увидеть, как она улыбается с Хизер и прижимается к Нове на диване. Но когда я открываю его… я понимаю, что это не её основной аккаунт.

Мои брови сходятся, когда я смотрю на этот приватный аккаунт без фото профиля, постов или подписок. Ну, кроме одной.

Я.

Пустой звук вырывается из моего горла.

Господи Иисусе.

Годами я думал, что она ненавидит меня. Думал, что блокировка её была милосердием, потому что видеть, как она двигается дальше, уничтожило бы меня. Между тем она всё ещё была здесь так, как я никогда не видел, стояла на краю разрушенной моей жизни, наблюдая издалека, где не могла причинить мне боль. Или где не могла перестать любить меня.

Моё зрение внезапно расплывается. Я опускаю голову на наши соединённые руки, прежде чем слёзы успевают упасть на одеяло между нами, истощённое горе снова выливается из меня. На этот раз они приходят тихо, вместо моих больших эмоциональных срывов несколько дней назад. Просто безмолвные слёзы, скользящие по моему лицу, пока рассвет медленно освещает комнату.

— Я так устал, Эм, — дрожаще шепчу я. — Я не знаю, как делать это без тебя.

Признание висит между нами. Мой большой палец слабо скользит по её костяшкам, когда ещё одно воспоминание всплывает из двух ночей назад.

Рэйф был со мной некоторое время, пока Эмма спала. В комнате было темно, кроме огней города снаружи, и он сидел в кресле рядом с моим с перевязанной и зашитой рукой под чёрной рубашкой. Какое-то время никто из нас не говорил. Мы просто слушали мониторы.

Затем, в конце концов, он посмотрел на меня и сказал: — Ты знаешь, что это не заканчивается, когда ты уйдёшь отсюда, да?

Я помню, как смотрел на него и был слишком истощён, чтобы даже ответить после того, как рыдал раньше.

— Тебе нужна помощь, Джуд.

Я тяжело сглотнул, глядя на спящее лицо Эммы. — Я почти убил её.

Рэйф долго молчал после этого. Затем его рука