Реквием - Аделин Хамфрис

Это наконец вызывает у неё маленький смех, даже если он слишком быстро затихает.

Я смотрю на неё ещё секунду, прежде чем выйти на балкон.

Холодный воздух ударяет в лицо, достаточно резко, чтобы обжечь лёгкие, пока Манхэттен простирается бесконечно внизу. Город чувствуется живым так, как я больше не могу с ним соотноситься. Люди всё ещё двигаются там внизу. Смеются. Ходят на ужины. Влюбляются, как в тех ромкомах, которые я любил смотреть раньше.

Я зажигаю сигарету слегка дрожащими пальцами. Первая затяжка обжигает.

Внутри Эмма переодевается в одну из моих толстовок и мягкие шорты для сна. Телевизор мерцает на тёмных стенах отеля, заполняя тишину достаточно, чтобы никому из нас не приходилось говорить.

Затем внезапно канал меняется.

Я смотрю сквозь стекло как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку своего лица на экране, прежде чем оно исчезает. Пресс-репортаж.

Эмма смотрит на пульт после этого, плечи напряжены под огромной толстовкой. Что-то в этом болезненно скручивается в моей груди. Потому что она не должна вздрагивать каждый раз, когда видит меня в связке со словами «расследование», «убийство» и «торговля людьми».

Я гашу сигарету сильнее, чем нужно. Когда я возвращаюсь внутрь, она сидит, скрестив ноги, у изголовья, глядя в телефон. Я тихо прохожу в ванную, чтобы переодеться, медленно снимая одежду, пока истощение тянет через каждую клетку моего тела. Синяки на моих рёбрах теперь бледнеют, к счастью. Надежда вспыхивает во мне на мгновение, когда я думаю о том, что моё тело больше никогда не должно подвергаться такому уровню насилия.

К тому времени, как я натягиваю спортивные штаны и выхожу обратно в комнату, Эмма плачет. Она смотрит в телефон, слёзы скользят по её щекам, её рот слабо дрожит, будто она пытается не издавать звука.

Паника хватает меня мгновенно. — Эм?

Она быстро качает головой, прежде чем протянуть мне телефон, и моё сердце сжимается.

Нова.

Миссис Кент, должно быть, недавно отправила фото. Чёрная собака драматично развалилась на траве, язык свисает изо рта, а её яркие карие глаза практически светятся от счастья. Её шерсть блестит на солнце.

— О, — разбито шепчет Эмма. — Я скучаю по ней.

Я осторожно забираюсь в кровать рядом с ней, натягивая одеяло на нас обоих, прежде чем мягко взять телефон из её дрожащих рук. Я кладу его на тумбочку и осторожно притягиваю её к себе.

Эмма сворачивается в моей груди, как только устраивается, её лицо утыкается в мою шею, пока слёзы продолжают вырываться. Я целую её в макушку, пальцы мягко гладят её волосы.

— Прости, — дрожаще шепчет она.

— За то, что скучаешь по своей собаке?

Слабый смех вырывается из неё. Но даже держать её так теперь чувствуется иначе. Будто мы оба стоим среди руин себя, пытаясь вспомнить, какой была интимность до того, как выживание опустошило части нас. Мы не касались друг друга так с тех пор, как было мероприятие Алексея. Не потому, что я не хочу её. Блядь, я хочу её постоянно. Но она всё ещё выздоравливает, болит и просыпается от кошмаров.

А я?

Иногда я всё ещё чувствую запах подвала Алексея. Или чувствую руки, которых нет. Честно, если бы Эмма сказала мне никогда больше не прикасаться к ней, я бы послушал. Я бы ушёл, если бы это было нужно для её исцеления. Дни, недели, месяцы… годы. Или даже навсегда.

Одна мысль убивает меня, но я бы всё равно сделал это. Потому что я не переживу того, чтобы стать для неё ещё одним источником боли.

Эмма в конце концов затихает у моей груди, её дыхание ровное, пока моя рука продолжает двигаться по её волосам. Я смотрю в тёмный потолок долгое время после того, как она засыпает рядом. И где-то глубоко внутри я искренне задаюсь вопросом, почувствуем ли мы когда-нибудь себя нормальными снова.

Или эта повреждённая, ноющая, осторожная версия нас — всё, что осталось.

Глава 41

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Несколько дней спустя Леви стоит в нескольких футах, разговаривая с федеральными прокурорами, пока помощники передвигают запечатанные папки и толстые стопки документов по столам в организованные стопки. Он выглядит собранным и безупречным. Зачёсанные назад каштановые волосы, ни одной выбившейся пряди, острые голубые глаза постоянно оценивают комнату, будто он просчитывает десять исходов вперёд.

Позади меня Адела сидит рядом с Рэйфом, одна нога плотно скрещена поверх другой, её пальцы рассеянно постукивают по краю кресла, пока она наблюдает за залом суда. Хизер и Майк сидят прямо за мной с Эммой. Она дарит мне сжатую улыбку, и я отвечаю тем же. Я не хотел покидать эту кровать сегодня утром. Несмотря на то, как изменилось всё между нами в последнее время, мы всё равно тянемся друг к другу во сне. Я просыпаюсь среди ночи и нахожу свою руку на ней, или её прижавшейся к теплу моей спины.

Судебный пристав тяжело закрывает одну из боковых дверей, и резкий звук эхом разносится по комнате достаточно громко, чтобы Эмма вздрогнула.

Я наклоняюсь к ней, понижая голос. — Ты в порядке?

Она слишком быстро кивает. — Ага.

Прежде чем я поворачиваюсь на своём месте, я вижу, как репортёры перешёптываются. Это несмотря на неоднократные предупреждения судьи об ограничениях на разглашение информации, касающейся жертв торговли людьми и засекреченных улик, связанных с московским расследованием. Большинство имён до сих пор не были обнародованы. Включая имена Влада и Хенрика. Пока что, во всяком случае.

Леви наконец возвращается к столу рядом со мной, кладя ещё одну толстую папку, прежде чем расстегнуть пиджак и сесть. — Сегодня в основном будет продолжение предоставления доказательств, — тихо говорит он.

Я безучастно смотрю в пустоту. — Звучит увлекательно.

Его глаза на мгновение мелькают ко мне. — Постарайся не выбесить сотрудников федерального суда, Джуд.

Время ведёт себя странно внутри залов суда. Оно растягивается, пока секунды не становятся невыносимыми, затем полностью сжимается, пока часы не проходят вспышками, которые едва связываются в памяти. Многое чувствуется так с тех пор, как Москва. Я едва чувствую себя человеком большую часть времени. Все мы выглядим так, кроме Рэйфа и Аделы, потому что они имеют дело с насилием каждый день и называют это бизнесом.

Каждое доказательство складывается вместе, пока Леви демонстрирует обвинения, один осторожный слой за раз. Обвинение пытается снова и снова представить меня как активного участника организации Алексея и Нолана вместо того, кем я был на самом деле, но Леви парирует каждый аргумент почти без усилий. То, что Адела и