Ее истерзанные звери - Э. П. Бали

волк целует ложбинку между ягодиц, убирает массирующие пальцы и прижимается ко мне членом. Я вздыхаю, принимая его, а затем выкрикиваю его имя, когда его каменная плоть заполняет меня.

Я слегка приподнимаюсь, упираясь ладонями в татуированную грудь Косы, чтобы толкнутся назад сразу на волка и акулу. Дикарь довольно стонет мне в ухо.

— Такая идеальная Регина, — шепчет он, толкаясь бедрами сразу вслед за Косой. — Самая чудесная, идеальная девочка.

Лайл ложится рядом с Косой, закинув руки за голову, словно ему доставляет удовольствие просто наблюдать. Но я сама тянусь к нему.

Он улыбается мне, мягко, счастливо, и меня внезапно захлестывает волна эмоций. То, что у меня есть эти звери, что я могу называть их своими… несмотря на то, что я с ними сделала. Мое лицо, должно быть, выдает эту внезапную грусть, потому что Лайл перестает улыбаться и резко садится.

Коса гладит мои бедра большими пальцами, а Дикарь целует в плечо, но именно Лайл говорит:

— Мы все прощаем тебя, ангел. Да и как мы могли бы не простить? Ты сама проявила к нам столько великодушия.

Он прижимается своим лбом к моему, и я вскидываю руки к его голым плечам. Его дыхание щекочет мои губы.

— Ты — лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни. Ты это знаешь, но я повторю тебе тысячу раз, чтобы ты точно помнила. Лучшее, без сомнения.

Он запечатлевает мягкий поцелуй на моем носу, перебирает мои волосы и вдруг хмурится:

— И кто мыл тебе голову?

— Лайл, серьезно? — отзывается Дикарь. — Аурелия, засунь его член себе в рот. Это заставит его заткнуться.

Грудь Косы содрогается от глухого рокота, и мы все трое переводим взгляд на него. Он лежит подо мной — настоящий человеческий Адонис, татуированное совершенство, и уголки его губ приподняты. Из груди Косы вырывается еще один вибрирующий смешок.

— Ты что, смеешься? — недоверчиво спрашивает Лайл.

Мягкая улыбка трогает мои губы:

— Они правы, — говорю я. — Я хочу твой член во рту.

Лайл вскакивает на ноги, и мы подпрыгиваем на кровати от этого толчка. Дикарь придерживает нас обоих, пока я тянусь к толстому, обвитому венами члену моего льва, который стоит столбом при одной мысли обо мне. У меня текут слюнки, и я с готовностью провожу языком по его нижней стороне, пробуя на вкус венку, прежде чем взять его в рот.

Он кряхтит, называя меня ангелом, и я наслаждаюсь им, чувствуя вкус мужчины и ту янтарную силу, что тянется навстречу моей собственной.

И тогда мы ловим восхитительный ритм. То, что они втроем прикасаются ко мне, находятся во мне и вокруг меня, исцеляет три разбитых осколка моего сердца. Вот где мое место. Где оно всегда и было.

Лайл кончает мне в рот быстрее, чем когда-либо прежде, содрогаясь и обхватывая мое лицо ладонями. Теперь я знаю, что он сдерживался с самого моего ухода, и я жадно сглатываю сперму, сжимая основание его ствола.

— До последней капли, милая, — произносит Коса, пока Лайл явно пытается подобрать слова от нахлынувших чувств. — Он ждал тебя.

Мои внутренние мышцы непроизвольно сжимаются, и Дикарь стонет мне в шею, перехватив мои бедра и кончая с громким криком. Это движение резко дергает меня, и Коса хватает мою правую ногу, придерживая ее во время яростных толчков моего волка и льва, изливающихся в меня.

Еще, — стону я в их сознание.

Коса толкается в меня, короткими, мощными движениями, не мигая, вонзая свой взгляд в меня, словно боится, что стоит ему моргнуть, и я исчезну.

Я больше никогда не уйду, — говорю я им, прежде чем Коса ахает и тоже кончает. Его спина выгибается дугой, а сила перетекает в меня, окончательно заявляя свои права.

И только попробуй, блядь, когда-нибудь забыть это обещание, — рычит он.

Глава 77

Лайл

Аурелия почти ничего не говорит после того, как мы просыпаемся, запутавшись в объятиях друг друга. Она совсем не похожа на прежнюю внимательную и острую на язык кусаку. Никаких колкостей в мой адрес, никакого игривого выражения на лице. Ее черная грива волос поредела, человеческая кожа стала бледной, как пергамент, а глаза потускнели.

Все это говорит о великих и ужасных страданиях.

Мне хочется укутать ее и спрятать ото всех, уберечь в своих руках, чтобы ни один ублюдок больше не смог причинить ей вред. Но это также подтверждает, что пока ее не было, мы все делали правильно. Мы убивали и калечили не напрасно.

Коса перехватывает мой взгляд, и в его прежде ледяных синих глазах проступает отчетливая тревога. Мы оба понимаем, что с ней, скорее всего, сотворили. Она не беременна, мы все поняли это сразу, и ни один чужой самец не взял ее силой.

По крайней мере, это уберегло мир от нашего неистовства. То, что мы сделали бы с самцом, который посмел бы до нее дотронуться, заставило бы самого дьявола в ужасе разинуть рот.

Но у нас есть один конкретный кандидат на подобное обращение, и, к нашему везению, этот ублюдок объявляется сегодня же днем прямо на пороге отеля.

Надо отдать ему должное, внутрь он заходить отказывается, о чем нам и сообщает управляющий. Коса вздыхает, доставая телефон, чтобы проверить записи с камер видеонаблюдения.

— Не мог дать ей и дня покоя, — бормочу я. — Всего один, блядь, день.

— Дикарь, останься с нашей Региной, — командует Коса через плечо. — Мы с Лайлом скоро вернемся.

Не знаю, о чем думает мой брат-акула, но его окутывает такой жуткий холод, что вокруг него едва ли не ложится изморозь.

Мы молча спускаемся в лифте: ни один из нас не хочет оставлять Регину, но в то же время мы оба жаждем свернуть шею преследующему нас дракону.

Выйдя в лобби, мы замечаем столпившихся охранников, которых явно встревожило появление дракона. Коса успокаивает их одним своим видом, коротко переговорив с начальником службы безопасности, после чего мы шагаем по мраморной плитке к главному входу.

Я больше не чувствую Ксандера так, как раньше, его вулканическое присутствие исчезло из глубин моих духа и разума, но каждый анималия в холле понимает, что снаружи дракон, потому что Ксандер больше не подавляет свою ауру.

Он выпустил силу наружу, желая заявить о себе и, без сомнения, требуя, чтобы его выслушали.

Коса тяжело выдыхает через нос — еще один признак того, что он не на шутку встревожен. Я даже представить себе не могу, какую боль от предательства он ощутил в ту ночь, когда Ксандер ушел.

При виде него я прищуриваюсь,