Свидание со смертью - Келли Криг

У меня не было времени на раскачку. Смерть нуждался во мне. И он еще ни разу не колебался, являясь ко мне всякий раз, когда судьба дергала за ниточки его души. Судьба, в каком-то смысле, дергала за ниточки мою душу прямо сейчас, и Йоханн был прав. Судьбу можно изменить.

Его судьба изменилась. Судьба Флоры, судя по всему, тоже. Как и судьба Седрика.

Священные Чертоги — как часто они способствовали этим изменениям?

Я опустила кубок в чан, нарушая гладкую поверхностную натяжку. Медленной и густой консистенцией шоколадного сиропа жидкость полилась в чашу.

Хотя я не до конца была уверена, сколько именно мне нужно выпить, информация, которой поделилась Флора насчет того, что действие зелья со временем заканчивается, заставила меня наполнить кубок до краев.

Я не хотела рисковать и полагаться на то, что у меня закончится время раньше, чем я успею добраться до Смерти.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — спросила Флора, всё еще отказываясь верить, что это действительно наш единственный выход. Мой единственный выход.

Вместо ответа я ухватилась одной рукой за край Бассейна и, укрепив себя мысленно, поднесла кубок к губам и принялась жадно глотать жидкость.

Позади меня Флора ахнула. Йоханн хранил молчание.

— Допей до дна, и полетишь на дно, — подбадривал Плуто.

Я пила и пила, стараясь по возможности не обращать внимания на вкус — хотя он оказался вовсе не таким горьким и отвратительным, какого я ожидали. Я приготовилась к вкусу грязи или даже машинного масла, но воды Бассейна несли в себе лишь слабый привкус перебродивших фруктов и завядших цветов.

Лишь осушив кубок до последней капли, я перевела дыхание.

Уронив чашу, которая с звонким металлическим стуком покатилась по мраморному полу, я задыхаясь кашлянула и прижала тыльную сторону запястья к носу, медленно поворачиваясь к Йоханну и Флоре.

Глаза Флоры быстро заскользили по моему лицу, пальцы сплелись в замок, словно она отчаянно нуждалась хоть что-то сделать. Выражение лица Йоханна оставалось одновременно ожидающим и торжественным, хотя он, казалось, даже затаил дыхание.

— Дело сделано, — изрек Плуто, моргая и склоняя голову набок, по всей видимости, тоже заинтригованный тем, что же теперь со мной станет.

— Как… ты себя чувствуешь? — хрипло и тихо спросил Йоханн, чей голос был натянут от страха.

Я посмотрела на них, ожидая почувствовать хоть что-то — абсолютно что угодно.

Несколько долгих мгновений ничего не происходило — не считая того, что мой желудок издал громкий булькающий звук.

Но затем меня накрыло головокружение. Легкое пошатывание овладело моим сознанием, и странная дурнота подступила к чувствам.

— Ничче… не происххх-одит, — произнесла я, запнувшись и сжевывая слова.

— Флора, — обратился Йоханн, шагнув мне за спину. — Подтолкни ее душу слегка, ладно? Я поймаю ее.

Флора нахмурилась, но затем на ее лице отразилась решимость.

— Если Смерть спросит, я этого не делала.

Фея подбежала ко мне и, подняв руку, легонько толкнула меня в солнечное сплетение.

Я ахнула, отлетев назад, легкая, как воздушный змей, пойманный порывом ветра.

Пока я парила в обратном направлении, моя покинутая оболочка обмякла — прямо в руки ожидавшего меня Йоханна.

— Красивая птица! — завопил Плуто, и сияние моего духа отбросило на него бледный желтоватый свет, подчеркивающий переливчатые сапфировые, бирюзовые и гранатовые оттенки его угольно-черных перьев.

Осторожно, даже не сводя глаз с моего парящего в воздухе бесплотного силуэта и жмурясь от странного золотистого сияния, продолжавшего исходить от нас, старик опустил мое обмякшее, бессознательное тело на пол.

— Боже правый, Хелена, — приглушенно и благоговейно произнесла Флора, прикрывая ладонью широко раскрытые глаза от света, который излучала… я?

Все еще зависнув в воздухе, я посмотрела на одну руку, затем на другую, а после опустила взгляд на ноги, пораженная тем, как моя прозрачная, просвечивающая фигура, облаченная в рабочую одежду — юбку-карандаш, балетки, кардиган и блузку, — сияет, словно солнечный луч.

Однако времени на то, чтобы дивиться этому странному зрелищу и наслаждаться странным, эйфорическим чувством невесомости и свободы, мне не досталось.

Подобно расползающейся тени, обсидиановое пятно потекло вниз по моим рукам, покрывая и укутывая мою светящуюся форму, скрывая исходивший от меня свет от посторонних глаз и облачая меня — всю целиком — в сдерживающий слой черноты. Тот самый, что превратился в призрака, затянутого в библиотечную форму.

— Что за…?

Я не успела договорить свой вопрос, потому что сзади меня что-то схватило — хлещущий хлыст ледяной эбеновой тьмы, более густой, темный и вязкий, чем дымные щупальца Смерти.

Еще одно темное щупальце обвило мою ногу. Еще два схватили за запястья.

А затем все вокруг сузилось до предела, пока я сжималась в тугой комок осознания. Сферу темноты, которая мгновением позже была втянута в поглощающую и всеобъемлющую бездну того же цвета.



48 ЖНЕЦ

Казалось, за пределами дома ничего по-настоящему не существовало. Только я, хижина и маленькая фигурка, занимавшая соломенную постель в углу.

Каждый раз, когда я пытался выйти, единственная дверь хижины вместо улицы возвращала меня прямо обратно внутрь. И не имело значения, что на краю двора сквозь дверной проем угадывались темные очертания леса. Не имело значения и то, что свет сияющей полной луны пробивался сквозь открытые ставни единственного окна.

Я знал эту маленькую спящую фигурку, этого больного ребенка — этого мальчика. Но в то же время я не хотел его знать. Вернее, я не хотел его помнить…

Помнить его было слишком больно.

Поэтому я снова вышел за дверь, прямо в холодную звездную ночь.

Только эта ночь вновь обернулась интерьером моего скромного жилища с низкими балками потолка и земляным полом.

Мальчик спал под набитым шерстью одеялом, сшитым его матерью — моей сестрой.

Моей покойной сестрой…

Черт побери.

Ее я тоже не хотел вспоминать.

Я не хотел ничего чувствовать. Ничего из этого.

Резко развернувшись на каблуках, я снова бросился к выходу, словно скорость могла пробить скрытый барьер, ту невидимую завесу, которая снова и снова возвращала меня в этот дом, в эту комнату.

В ад…

Мой личный ад.

Мои попытки потерпели крах, как и прежде. Как, без сомнения, потерпят снова.

Но затем это уже знакомое чувство ужаса подкралось ко мне, впитываясь в кожу, а затем ввинчиваясь между ребрами.

Воспоминание. Точно. Я был внутри воспоминания. Застрял в воспоминании — и оно вот-вот должно было начаться. С самого начала.

Я покачал головой, слезы жгли глаза, пока я смотрел на эту кровать и на моего племянника,