Мой Призрак - Кай Хара

— Он не посылал меня. И не знал. Вчера мы впервые встретились за эти месяцы. Даже почти не переписывались с того дня, как я вошла в тот переулок, разве что он пытался... приказывать мне. Все, что происходит, технически не случайно, — продолжает она. — Мы оба движимы одной и той же целью: добиться справедливости для Адрианы. Но он не знает, чем я занималась с той самой субботы. — Она откидывает прядь с лица и объясняет: — До того, как мы с тобой снова встретились, я почти каждый день в течение восемнадцати месяцев меняла себя. Училась защищаться. Тренировалась. Вступила в картель, чтобы, если когда-нибудь снова окажусь в ситуации, похожей на ту, что произошла в ночь Карнавала, я могла поступить иначе. Мной двигала жажда крови и мести. Кроме оставшейся семьи, только это держало меня на плаву.

Переводит дыхание.

— А потом мой брат обручился и отвлекся на свою сбежавшую невесту, которая теперь уже его жена. Думаю, ты слышал.

Слышал. Весь Преступный мир знает, на что он прошел ради нее.

— Я увидела шанс, когда он уехал из Лондона, и воспользовалась им. Выяснила, что кто-то из Леоне, высоко стоящий в иерархии, замешан, и сделала твою семью своей целью. — Ее полные слез глаза встречаются с моими, умоляя понять. — Прости, что солгала. Но я не жалею, что поступила так. Я не могу извиняться за это, потому что все оказалось правдой. Твой брат… он либо убил мою сестру, либо продал ее в сексуальное рабство. Мы можем поговорить об этом позже или я могу просто отправить тебе сообщение, если ты больше не захочешь меня видеть. А твой отец, он, должно быть, знал. Если мой брат решил убить его и начать войну с вашей семьей — значит, знал.

Валентина делает паузу. Грудь тяжело вздымается. Слова вырывались из нее так стремительно, что она запыхалась.

— Меня вела импульсивность. Упрямство. Вот и все. Меня никто не посылал в Firenze. Никто не знает о нас. О том, что мы были вместе. Когда моя семья узнает, чем я занималась, они, скорее всего, запрут меня где-нибудь навечно, ради моей же безопасности, — добавляет она с воздушными кавычками, закатывая глаз. — Я солгала о том, кто я. Я предала тебя. Но одно всегда было правдой.

Она приближается, поднимает руку и осторожно стирает рукавом кровь у меня на шее. Шмыгает носом, взгляд стеклянный, болезненный. Она смотрит на мою рану и шепчет: — Ты последний мужчина, которого я поцеловала. Последний, кого касалась. И единственный, кого я хочу. Теперь ты знаешь все. Мне так жа…

— Валентина — это твое настоящее имя, — перебиваю я.

Она моргает, удивляясь тому, что это первое, о чем говорю.

— Да.

— Когда я тогда спросил, ты сказала, что нет. Но это была правда. Ты сказала мне свое настоящее имя, — пристально смотрю на нее. — Почему?

Она тяжело выдыхает, переплетает пальцы.

— Потому что, отвечая на твой вопрос, нет. — Ее слова висят в воздухе, как незаконченная партитура, пока она снова не смотрит на меня. — Ничего между нами не было фальшивым. Все было настоящим. Каждый момент, каждый разговор, каждое прикосновение. Каждая часть тебя и меня. Все. Я должна была тебя ненавидеть, уничтожить. Я не должна была тебя полюбить. А ты, ты не должен был упрямо разрушать каждую мою попытку оттолкнуть тебя. — На ее губах робко появляется дрожащая улыбка, застрявшая где-то между облегчением и грустью. — Я совершала ошибку за ошибкой, когда дело касалось тебя, и это разрушило все. Но я не жалею ни об одной, кроме той, что предала тебя.

— Твой брат не посылал тебя в Firenze? — уточняю я.

Она яростно мотает головой, без тени сомнения.

— Нет.

— Он не просил тебя шпионить за мной?

— Нет. Я… Я довольно быстро поняла, что ты не имеешь отношения к исчезновению Адри.

— Тьяго даже не знает, где ты? Что ты работаешь в Firenze? Что сегодня он чуть не умер, потому что я подумал, будто он твой любовник, а не брат?

— Нет! — восклицает она.

Я киваю, задумчиво хмыкая.

— Так в чем же ты меня предала?

Валентина моргает, сбитая с толку.

— Что ты имеешь в виду? Я лгала...

— Я об этом знал.

— Я… я шпионила за твоим братом.

— Это я тоже знал.

— Я не знаю, как в Италии относятся к усыновлению, но фамилия Мендоса для меня ничего не значит. Я да Силва, Маттео. Томас мой отец. Тьяго мой брат. Адриана моя сестра. Этот картель — моя семья.

— Ты с кем-нибудь спала после того, как мы поцеловались? — спрашиваю я.

Она возмущенно вдыхает.

— Нет! Господи, ты вообще слушал, что я только что сказала?

— Если ты не изменяла мне, Лени…

— Конечно, блядь, не изменяла! Я бы никогда...

Делаю глубокий вдох, выдыхая медленно и тяжело. Впервые с тех пор, как зашел к ней, по телу разливается спокойствие.

Я извинюсь перед ней за все сказанное. Сразу после того, как она окажется голой подо мной.

— Тогда не вижу, как все остальное из твоих признаний считается предательством.

Она в шоке.

— Колумбийцы и итальянцы убивали друг друга с тех пор, как Тьяго появился в Европе...

— Это нас не касается, — перебиваю я.

— Мы воюем за поставки, за террито...

— Это бизнес.

— Я убила твоего брата, а теперь мой брат убил твоего отца…

— Я хотел их смерти.

— Перестань меня перебивать! — огрызается она, теряя терпение.

— Тогда дай хоть один убедительный ответ.

— Картель и Фамилья — заклятые вра…

— Ты не дашь, — продолжаю, будто не слышал ее. — Настоящей причины, имею в виду. Потому что есть только один способ, которым ты могла бы меня по-настоящему предать. И ты только что сказала, что не сделала этого.

— Маттео…

— Что, по-твоему, я узнал сегодня такого, что могло бы заставить меня перестать видеть в тебе ту, кем ты была для меня? Я и так знал, что ты врала. Что ты не говорила всей правды. Что у тебя есть тайны. — Обхватываю ее лицо руками, притягиваю к себе, шепчу: — Но если что я и узнал, так это то, что ты гораздо дольше показывала мне настоящую себя, чем я думал. Ты могла доверить мне правду о том, кто ты, уже давно. Я принял все остальное, что ты рассказала, почему бы мне не принять и это? — Дыхание сбивается. То короткое, рванное. То длинное, изматывающее. — Но я понимаю, почему ты этого не сделала. Так что позволь мне сказать тебе одну вещь — мне плевать,