Мой Призрак - Кай Хара

Слышу, как она замахивается, жду, что почувствую, как лезвие располосует живот. Но вместо этого раздается звук удара об стену.

— Нет! — яростно кричит она, несмотря на слезы. Ее грудь тяжело вздымается, ноздри раздуваются. — Нет.

Я распахиваю глаза как раз в тот момент, когда лезвие падает на пол с глухим стуком.

— Я никогда не смогла бы причинить тебе боль, Маттео, — начинает она.

— Слишком, блядь, поздно для этого, — усмехаюсь я. В каждом слове — горечь. Я смотрю на упавший нож. — Твой любовник будет разочарован, что ты меня не убила. — Поднимаю на нее глаза. Боль пронзает меня каждый раз, когда смотрю на нее. Безжалостно сжимаю ее горло. — Скажи мне, знает ли он, что твоя глотка до сих пор болит после того, как я трахал ее два дня назад? — грубо спрашиваю я. — Знает ли он, что, раздев тебя, увидит синяки на твоей груди, а на заднице отпечатки моей руки?

Один только образ их вдвоем кружит мне голову. С ревом отталкиваю Валентину, разворачиваюсь и бью наугад. Кулак врезается в стену и уходит глубоко в гипсокартон.

Этого недостаточно. Этой боли мало, чтобы заглушить вой внутри.

Позади слышу, как ахает Валентина.

— Маттео… — зовет, кажется, в сотый раз за последние десять минут.

Каждый раз ее голос звучит по-разному, и каждый раз рвет меня на части.

Я вытаскиваю руку из стены. Кровь стекает по костяшкам, но ничего не чувствую, кроме боли в сердце. Валентина хватает меня за плечи и пытается повернуть к себе. Я резко сбрасываю ее.

— Не смей меня трогать.

Голова раскалывается. Алкоголь посылает сигнал в мозг сказать ей, что она может трогать меня всегда.

— Хватит, — слышу приказ, в ее голосе появляются твердые нотки гнева. — Ты ошибаешься на счет...

— Не смей, блядь, — оборачиваюсь. — Я не...

— Ошибаешься! — перебивает она и подходит вплотную.

Оба дышим тяжело. Но ее глаза опускаются к струйке крови у меня на шее, и она теряет уверенность.

— Ты ошибаешься. Тьяго не убивал твоего отца из-за меня, — шепчет она. Я отшатываюсь от нее, но ее руки ложатся мне на плечи и удерживают с нечеловеческой силой. — Остановись. Ты должен меня выслушать. Пожалуйста. Пожалуйста, Маттео! Мне невыносимо видеть, как ты мучишься, когда я не прикасалась ни к кому, кроме тебя. Клянусь, я не прикасалась. Призрак, пожалуйста, дай мне объяснить.

— У тебя есть тридцать секунд, чтобы убедить меня, что я во всем ошибался, — шиплю. — И надеюсь, ты придумаешь, мать его, гениальное объяснение, которое не сведется к тому, что ты просто предала меня.

Она отводит взгляд, горло двигается, как будто больно глотать.

— Я предала тебя, Маттео. И я не жду, что ты когда-нибудь простишь меня за то, что сделала, — признается она сквозь слезы.

Закрываю глаза, боль взрывается внутри. Устало провожу рукой по лицу

Валентина встает на цыпочки и целует меня.

Черт.

Черт.

Я позволяю ей.

Конечно, позволяю.

Она не задерживается. Едва касается губами моих. Закрывает глаза, словно чтобы запомнить это, и опускается обратно на пятки.

Паника сжимает грудь. Это похоже на последний поцелуй, будто она прощается.

Вой внутри становится оглушающим.

Почему, даже зная все, что она сделала, мысль о том, что я больше ее не увижу, невыносима? Делаю шаг к ней. Потому что, несмотря ни на что, я не могу позволить ей уйти.

— Ты ошибаешься насчет меня и Тьяго.

— Валентина… — Теперь моя очередь произнести ее имя, а ее перебивать меня.

— Тьяго убил твоего отца не из-за меня, Маттео, — говорит она. — Он убил его из-за Адрианы.

— В... — замолкаю. — Адриана? Причем здесь Адриана? С чего Тьяго стал бы о ней заботиться?

Она не отвечает. Вместо этого поднимает на меня взгляд и тихо говорит: — Я не говорила ему, что люблю его.

— Не начинай, — качаю головой, делаю угрожающий шаг вперед, снова нависая над ней. — Я слышал. Я, блядь, слышал, как ты это сказала.

Она смотрит мне прямо в глаза, не дрогнув под моим испепеляющим взглядом.

— Ты слышал, как я сказала, что люблю мужчину, который представился как да Силва. Ты решил, что это был Тьяго. Но это был не он. Это был другой человек. Томас да Силва.

Мои брови сдвигаются в замешательстве.

Томас да Силва отец Тьяго и основатель Колумбийского картеля. Он до сих пор живет в Колумбии, а его сын руководит европейским отделением.

— Так мне, значит, радоваться, что ты сказала другому мужчине, что любишь его?

— Ты должен радоваться, что я сказала своему Папе, что люблю его, — уточняет она. — Томас да Силва мой отец.

Я не могу произнести ни слова.

Ее отец?

У меня все плывет перед глазами. Это вообще не укладывается в голове.

— Ты же говорила, что твой отец умер.

— Биологический отец — да. Но я говорила, что Адриана привела меня домой. Я была удочерена. Я не выросла одна на улице. У меня была семья.

— А как, по-твоему, я должен был это узнать? — злюсь, сжимая кулаки. — Мне приходится силой вытягивать из тебя каждую деталь твоей жизни!

— Потому что я не хотела, чтобы ты задавал слишком много вопросов! Как я могла на них отвечать, если все это время скрывала свою настоящую личность? Я боялась, что одно слово случайно выдаст, кто я такая.

Хожу туда-сюда, яростно рыча сквозь зубы. Но потом осознание останавливает меня на месте.

— Если тебя удочерили в эту семью, значит…

— Моя фамилия при рождении была Мендоса. Но с четырех лет я Валентина да Силва. Тьяго — не мой любовник. — Ее передергивает от отвращения. — Он мой брат.

Я моргаю. Гнев внезапно уходит.

— Твой брат?

— Да. Мой старший, очень властный, иногда контролирующий, но в целом офигенный брат.

Я устало провожу рукой по лицу.

— Какого хрена…

Она принцесса картеля.

Так вот почему вчера все относились к ней с таким уважением. Вот почему она умеет драться. Почему ей было комфортно среди Фамильи с самого начала. Почему ее не пугают ни кровь, ни насилие.

— Тот самый брат из твоих историй… Тот, что распустил слух про мононуклеоз, тот, с кем вы устраивали подушечные бои… Это был Тьяго, мать его, да Силва?

— Да.

Облегчение от того, что он не ее любовник, что она не любит его, по крайней мере, не в этом смысле, настолько велико, что мои колени подгибаются.

— Зачем он послал свою сестру внедриться в Firenze после того, что случилось с Адрианой?