Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

— Совершенно согласен, — вступил Грюнштейн, — Остерман — хитрый лис, он станет действовать тишком, настаивая лишь на аресте Лестока, и очень скоро герцогине надоест с ним спорить.

— Я… я… — прошептал лейб-медик, сливаясь по цвету с сукном ломберного стола. — Я чувствую, что на дыбе скажу всё…

— Что пишет Шетарди? — хмуро поинтересовалась Елизавета. — Ты известил его, Арман?

Цесаревна сидела, опустив плечи, глубокие тени пролегли от уголков рта к носу.

«Она не осмелится, — вдруг ясно понял Алексей. — Так и будет вздыхать и мяться до второго Пришествия». И ему сделалось тоскливо.

— Маркиз осторожничает. Предлагает повременить месяц-другой… — ответил за Лестока Шварц, видя, что тот почти в обмороке и не в состоянии обсуждать что бы то ни было.

— Нельзя ждать дольше! — горячо возразил Грюнштейн. — Через две недели Великая Княгиня собирается принять титул императрицы, а после этого низложить её будет во сто крат сложнее.

— Что гвардейцы? — спросил Воронцов.

— Преображенский полк, солдаты и унтер-офицеры на твоей стороне, матушка, — убеждённо ответил сержант, — только прикажи, тотчас под ружьё встанут! Обер-офицеров тоже посулами склонить несложно. А уж ежели денег дать!

— Да нет у меня денег! — в сердцах крикнула Елизавета. — А Шетарди всё посулами потчует…

— Решайтесь, Ваше Высочество! — снова вступил Шварц. — Коли не упредим герцога с графом, не завтра, так послезавтра всем нам на дыбе висеть, не только Лестоку.

— Я не дамся! — вдруг взвизгнул лекарь и кинулся к окну. — Я в окошко выброшусь!

— Ноги себе переломаешь, и вся печаль, — впервые разомкнул уста Разумовский. Он почернел и осунулся.

— Надо думать, — вздохнула цесаревна жалобно, — и ждать подходящего случая.

Она вышла из гостиной и через минуту вернулась с ларцом в руках.

— Снеси ростовщику, заложи, — приказала Елизавета, протягивая шкатулу Воронцову. — Деньги Петру вручишь. Пусть раздаст, кому потребно… Надобно всё обдумать, господа, — повторила она.

— Думай, матушка, — согласился выкрест, — кому и думать, как не тебе. Да только не тяни, не то поздно будет.

* * *

Разъезжались в третьем часу. Грюнштейн отправился в казарму, по-хорошему, Алексею тоже надо было ехать в полк, но хотелось поговорить с Владимиром без посторонних. Пришлось принести в жертву приватности призрачную надежду выспаться и ехать в дом Порецких.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Алексей, когда они остались вдвоём.

— Думаю, всё решится со дня на день, — протянул Владимир, — а там уж иль викторий и фавор, или дыба и топор…

Алексей скептически покачал головой.

— Не верю я, что она рискнёт. Откуда у женщины столько отваги?

— Всяко бывало. — Владимир пожал плечами. — Екатерину Алексевну тоже гвардейцы на престол посадили…

— Екатерина сама ничего не решала, за неё Светлейший порадел, за Анну Иоанновну — верховники, а у Елизаветы никого, она должна сама справляться. Не осмелится.

— Кто знает. — Владимир вздохнул. — Может и дерзнёт, она бедовая…

Лицо его тонуло в темноте, но в голосе прозвучала улыбка.

Под копытами чавкала грязь, изо рта вырывался пар и неторопливо таял в сыром воздухе. Алексей хмурился, то и дело взглядывал на друга. Тот сидел в седле, небрежно, словно за карточным столом, вполоборота к Алексею. Повод держал одной рукой.

Некоторое время ехали молча.

— Хорошо, что князь в деревне, — выговорил, наконец, Алексей. — Если со мной что случится, он Лизу с Сашей не оставит.

Владимир помолчал, потом отозвался, очень серьёзно:

— Можешь не сомневаться, вырастит как собственного сына. Да только каково им будет без тебя? Может, отступишься, покуда не поздно?

Алексей потёр усталые глаза, казалось, их запорошило песком, и теперь они слезились и болели. Ветер налетал порывами, ерошил конскую гриву.

— Поздно, Володь, вспять дороги нет. Крушиться нечего.

— Знаешь, — Владимир рядом вздохнул, — я решил: коли жив останусь, остаток жизни сыну посвящу. Буду с ним рядом всегда…

Дома ожидал сюрприз. Едва вошли в переднюю, как из гостиной им навстречу появился князь Порецкий.

— Филипп?! — изумлённо воскликнули Алексей и Владимир в один голос. — Ты здесь откуда?

— Из деревни. Что-то, господа, я себе места не нахожу последние дни, непокойно как-то… И вас всё вспоминаю. Вот и подумалось — мало ли кто там меня в лицо видел, граф преобразит так, что жена родная не признает, он же кудесник! — И Филипп смущённо улыбнулся.

Алексей беспомощно взглянул на Владимира.

— Возвращайся назад, — выговорил тот хмуро. — Тебе с нами нельзя. Алёшка под чужим именем живёт, его если возьмут, то как Егупова, у которого ни жены, ни детей нет. Я тоже сам за себя. А ты женат официально, коли до тебя фискалы доберутся, Елене тоже несдобровать. Уезжай, Филипп!

Тот вздохнул и покачал головой.

— Значит, не зря мне так мутно было, как чувствовал… Пойдёмте, расскажете, что тут у вас творится.

И повернувшись, Филипп отправился вглубь дома.

Унылый ноябрьский рассвет они встретили в гостиной.

— Нет, господа, — выслушав друзей, подытожил князь, — обратно не вернусь. Я обещал Елизавете Петровне отдать за неё жизнь, пришло время держать слово.

* * *

Ветер то гудел в печной трубе, то тоненько свистел на разные голоса и время от времени, словно проверяя, надёжно ли закрыты окна, ломился в стёкла, стиснутые частой решёткой переплётов.

Возле стены был сложен небольшой аккуратный штабель мелко наколотых поленьев, прикрытый домотканым половиком, на половике уютным кренделем свернулся кот.

Протопленная с вечера изразцовая голландская печь оказалась приятно тёплой, Филипп прижал к ней ледяные ладони, уткнулся лбом и замер.

Володя ушёл спать, Алёшка всё-таки уехал в казарму. Надо бы тоже лечь, но Филипп чувствовал, что не уснёт.

В отличие от Алексея, в Елизавете князь не сомневался, верил в свою цесаревну. Она решится, обязательно решится! И ощущение близкой опасности, колкое, щекотное, немного пугающее, будоражило и саднило где-то под ложечкой. Странный коктейль восторга и ужаса то опалял жаром щеки, то обсыпал мурашками шею.

Но что-то мешало. Не этот шальной лихорадочный кураж, что-то другое. Словно заноза, шип в душе, то и дело покалывавший, свербивший внутри.

Он должен быть вместе с друзьями. Ведь обещал Елизавете служить, не жалея свободы и жизни. Сам вызвался — она не просила. Тогда почему так тревожно и кажется, что совершает ошибку?

Он не связан присягой, не нарушает долг, и совесть его спокойна… Отчего же так мятётся душа? Или он… трусит?

Филипп прислушался к себе. Пожалуй, нет. Умирать было не страшно. Страшнее оказаться на дыбе, но и это пугало не слишком. Тогда в чём дело?

Князь присел на скамейку возле дровяного штабеля, и в полутьме на него тут же сверкнул из-под пушистого хвоста