Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

чем идти, слушая скрип снега под подошвами множества сапог, за женщиной в тускло блестевшей при свете факелов кирасе, что вела их подобно Жанне Д'Арк с крестом в руках. От дыма щипало глаза.

В глубине души колыхнулось чувство вины. «Никто больше вас самого не угрожает вашим жене и сыну» — прозвучал вдруг в ушах голос давешнего фискала Громова. Алексей яростно сжал зубы, загоняя внутрь некстати нахлынувшие сомнения. Не время! Потом! Всё потом. Сперва победить, не рассуждая, не раздумывая, слепо повинуясь тому, за кем идёшь, а уж после придёт пора для терзаний и дум…

Пройдя шагов сто, Елизавета начала задыхаться.

— Ну, Ваше Высочество, этак мы до завтра идти будем! — воскликнул Грюнштейн. Он быстро оглянулся, окинул взглядом окружавших его людей, задержался на Владимире. — Граф, подсоби-ка!

И в мгновение ока подхватил цесаревну и водрузил на плечи, свои и Вяземского.

— Вот, этак ходче будет! — Грюнштейн улыбнулся.

Так, на руках, Елизавету Петровну и внесли в дворцовую кордегардию.

Находившиеся там четверо солдат и два офицера разинули рты. Вошедшие метнулись к ним и, прежде чем те оправились от изумления, вспороли штыками барабаны.

— Не бойтесь, друзья, — заговорила Елизавета ласково. — Хотите ли мне служить, как батюшке моему служили?

— Матушка! — Солдаты дружно попадали на колени. — Сколь годов тебя дожидались, государушка наша! Приказывай! Всё за ради тебя сделаем!

Офицеры, молча замершие возле стены, исподлобья глядели на окружившую их разгорячённую толпу. Грюнштейн шепнул несколько слов сослуживцам, офицеров связали и, бросив в кордегардии, двинулись дальше.

В окружении гвардейцев Елизавета Петровна шла по дворцу, и караулы один за другим салютовали и присоединялись к её войску. Один лишь подпрапорщик, стоявший у дверей герцогских покоев, попытался было закричать, но в мгновение ока был повален, блеснул занесённый над ним штык.

— Не смейте! — вскрикнула Елизавета и ухватилась за багинет. — Вы клялись мне!

Подпрапорщика скрутили, заткнули рот его же париком. Елизавета Петровна глубоко вздохнула и, распахнув двери, шагнула внутрь. Алексей, Владимир с Филипом и прочие гвардейцы двигались ей вслед.

Солдаты замерли на пороге, а Елизавета подошла к огромной пухлой кровати под бархатным пологом, где обнявшись, спали две женские фигуры.

— Пора вставать, сестрица, — сказала цесаревна негромко.

Женщины подняли головы, заозирались, натыкаясь глазами на опьянённые возбуждением, раскрасневшиеся лица, любопытные взгляды, и с ужасом воззрились на Елизавету.

— Это вы, сударыня? — Губы Анны задрожали.

Заметив, что в комнате нет принца, Грюнштейн с десятком солдат выскочил за дверь.

Из соседних покоев послышался плач маленького императора, и Елизавета вошла туда. Перепуганная нянька прижимала к себе младенца и шептала побелевшими губами молитвы. Елизавета подошла и забрала ребёнка.

— Виват, Елисавет! Виват! — донеслось с улицы, и мальчик засмеялся, суча босыми ножками. Алексей заметил на правом колене довольно глубокий ещё свежий шрам в форме полумесяца рогами вниз. Елизавета Петровна, грустно улыбаясь, поцеловала ребёнка в макушку:

— Бедное дитя, — проговорила она тихо, — ты ни в чём не виновато, виноваты твои родители…

Спустя час всё было кончено. Герцога, герцогиню и её сердечную подругу-фрейлину погрузили в сани и под конвоем отправили в Смольный дворец. Садясь в экипаж, принц, которому не дали одеться, а просто завернули в шубу и прямо в исподнем сволокли вниз, холодно взглянул на жену, съёжившуюся напротив:

— Я умолял в-вас: «Мы на краю бездны! Спасите императора!», а вы т-твердили «Елисавет ни в чём не виновна!» Пожинайте п-плоды вашей г-глупости…

Анна уткнулась лицом в грудь обнимавшей её Юлианны фон Менгден и прошептала:

— Лучше бы Бирон выслал нас тогда в Брауншвейг…

Сани тронулись и канули в предрассветной мгле, будто растаяли.

Елизавета Петровна вошла в тёмный и пустой тронный зал, остановилась на пороге.

— Ну вот и всё, Ваше Величество! — произнёс за плечом Пётр Грюнштейн, голос гулко прокатился по залу и замер где-то под сводами. — Россия у ваших ног! Царствуйте на славу!

* * *

Наутро был объявлен манифест:

«Божиею милостию мы, Елисавет Первая, императрица и самодержица всероссийская, объявляем во всенародное известие: как то всем уже через выданный в прошлом 1740 году в октябре месяце пятого числа манифест известно есть, что блаженной памяти от великие государыни императрицы Анны Иоанновны при кончине её наследником всероссийского престола учинён внук Её Величества, которому тогда ещё от рождения несколько месяцев было, и для такого его младенчества правление государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже как внешние, так и внутрь государства беспокойства, и непорядки, и, следовательно, немалое же разорение всему государству последовало б, того ради все наши как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо лейб-гвардии нашей полки, всеподданнейше и единогласно нас просили, дабы мы для пресечения всех тех происшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя, отеческий наш престол всемилостивейше восприять соизволили и по тому нашему законному праву по близости крови к самодержавным нашим вседражайшим родителям, государю императору Петру Великому и государыне императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему наших верных единогласному прошению тот наш отеческий всероссийский престол всемилостивейше восприять соизволили, о чём впредь со обстоятельством и с довольным изъяснением манифест выдан будет, ныне же по всеусердному всех наших верноподданных желанию всемилостивейше соизволяем в том учинить нам торжественную присягу».[1]

* * *

[1] Исторический текст манифеста 25 ноября 1741 года.

* * *

Прошло пять дней. Столица колобродила, будто муравейник, который разворошил медведь. Осень внезапно капитулировала, спешно отступила, в одну ночь сдав все свои позиции, и на Петербург налетела зима. Трое суток не переставая шёл снег, ударил мороз, и в считаные часы непокорную Неву сковало такими же взъерошенными, как волны, ледяными торосами. Однако возле Зимнего дворца, куда переселилась Елизавета, сутки напролёт горели костры и сгрудившись стояли зеваки.

В Преображенском полку царил хаос, командиры целыми днями толпились в Зимнем дворце, стремясь оказаться в нужном месте в нужное время, обер-офицеры растерянно ждали, что будет дальше, рядовые бражничали и веселились напропалую. На улицах не раз вспыхивали драки — то хмельные от вина и открывшихся горизонтов преображенцы забиячили «проклятых немцев».

Алексей, живший у Филиппа, каждый день исправно являлся в казармы, слонялся там два-три часа, слушал сплетни и, понимая, что никакой службы всё равно не будет, возвращался обратно.

В воскресенье вечером, уходя из казарм, он столкнулся с Грюнштейном. Возбуждённый, красный, как из бани, Пётр налетел на него и заключил в объятия.

— Пашка! — Глаза его блестели. — Куда вы все запропали?

Алексей понял, что сержант изрядно во хмелю.

— Так экзерциций всё одно нет, — пожал он плечами.

— Да при