Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

найду дворника, трубочиста, грузчика и подручного в лавке, чтобы все четверо согласились жить вместе в крохотном флигеле, не пили всей шатией водку, не воровали лопаты и которым надо было бы на всех платить лишь полтора рубля в месяц?

* * *

[1] Филиппов пост — другое название Рождественского поста, в XVIII веке начинался 15 ноября.

* * *

За прошедшие часы тревога во дворце, казалось, достигла апогея. Алексею чудилось, что даже воздух в гостиной сделался вязким, густым, остро пахнущим опасностью, точно в зверином логове. Народу ещё прибавилось, и, кроме приближённых цесаревны, теперь здесь толпилось десятка полтора солдат гренадерской Преображенской роты вместе с Грюнштейном.

Никто не разговаривал. Гостиная постепенно погружалась во мрак — свечи, прогорая, гасли, и фигуры людей, приткнувшихся кто где, делались похожими на застывших истуканов с неподвижными хмурыми лицами. Алексею вспомнилась сказка, что рассказывал в детстве старый Аким — про страшное чудовище, взглядом обращавшее людей в камень — ему представлялось тогда это поле, утыканное закостеневшими фигурами воинов: один потянулся в колчан за стрелой, другой взялся за рукоять меча, третий нагнулся за камнем для пращи… И застыли.

За плечом прерывисто вздохнул Филипп, и Алексей вздрогнул, таким обострённым было восприятие.

Когда напряжение сделалось настолько мучительным, что стало казаться, будто оно вот-вот лопнет, разорвётся, точно граната, на острые, разящие осколки, с улицы послышался стук копыт, и находившиеся в гостиной зашевелились, словно внезапно очнулись от чар. В комнату торопливо вошёл Лесток. Объявил, что Шетарди денег не дал, сославшись на полное их отсутствие, зато к концу недели обещал аж пять тысяч червонцев.

Появление медикуса чуть разрядило обстановку, общий разговор по-прежнему не клеился, но люди начали двигаться, перешёптываться.

Елизавета не появлялась. Сколько часов прошло, как она удалилась к себе? Десять? Двенадцать? Собравшиеся нервничали, однако потревожить цесаревну никто не смел.

Алексей облизнул пересохшие губы, очень хотелось пить. За окном мело — к ночи опять пошёл снег, ветер закручивал снежные вихри.

В глубине дома пробило час. И едва смолк мелодичный звон, в комнату вступила Елизавета Петровна. Она была очень бледна, поверх платья тускло поблёскивала кираса, а в руках цесаревна держала крест.

На гостиную упала тишина.

— Друзья мои, — произнесла Елизавета очень тихо и очень чётко, — когда Господь явит милость свою, не забуду преданности вашей. Да хранит нас Пресвятая Богородица… Едемте!

И застывшие, будто в очарованном царстве, фигуры пришли в движение. Забегали, засуетились, заговорили громко и возбуждённо.

Елизавета подошла к Алексею Григорьевичу, стоявшему рядом с Филиппом, Владимиром и Алексеем.

— Решилась я, Алёшенька… — Голос её дрогнул. — Ты не езди со мной, здесь останься. Да молись за нас… Твоя молитва самая сильная — знаю, любишь меня… Сподобит Господь, так завтра на венце Олимпа с тобою будем.

— Помогай тебе Богородица, — тихо сказал Розум и поцеловал ей руку.

— Я обет дала… — помолчав, продолжила Елизавета, и Алексей увидел, как дрогнуло и заострилось её лицо. — Коли стану императрицей, никого смертью не казню… Никогда.

— Сани у ворот, матушка! — возгласил подбежавший Михаил Воронцов, от возбуждения он почти кричал. — В путь!

— В путь… — выдохнула Елизавета Петровна и, не оборачиваясь, пошла к двери.

Остальные толпой бросились следом.

* * *

К Преображенским казармам сани цесаревны подкатили в третьем часу ночи. Солдаты и унтер-офицеры, предупрежденные Грюнштейном, ждали. Все были в полной готовности и при оружии.

Елизавета Петровна, окружённая толпой своих приближённых, вошла в съезжую избу и оглядела взволнованные лица.

— Друзья мои! — Звенящий от напряжения голос покрыл немалое помещение, и на цесаревну в мгновение обрушилась тишина, такая густая и вязкая, что слышно было, как позвякивает во дворе лошадиная сбруя. — Знаете ли, кто я? Чья дочь?

Солдаты зашумели, задвигались.

— Знаем! Знаем, матушка! — послышались голоса, сперва одиночные, но вскоре слившиеся в общий нестройный хор.

— Меня хотят постричь в монастырь. Готовы ли вы защитить меня? Готовы идти за мной?

— Готовы, матушка! Мы их всех перебьём! — взвыл ей в ответ ярый рёв сотни глоток.

— Нет! — выкрикнула Елизавета истово, и в помещении вновь повисло безмолвие, на сей раз растерянное. — Коли так, я отступлюсь… Не желаю ничьей смерти. Если хотите со мной идти, обещайте, что без крайней надобы ничью кровь не прольёте!

— Обещаем! Обещаем, матушка! — завопили гвардейцы.

Елизавета Петровна высоко над головой двумя руками подняла крест, что сжимала в пальцах, и опустилась на колени. И вся толпа, окружавшая её, как подрубленная, рухнула следом.

— Клянусь умереть за вас, дети мои! — выговорила она громко и поднесла к губам крест. — Клянётесь ли вы умереть за меня?

— Клянёмся… — эхом выдохнула рота, ещё на миг застыла ломкая, будто стеклянная тишина, точно сотня людей, вдохнув, позабыла выдохнуть и вдруг взорвалась, осыпалась острыми осколками. — Клянёмся!

— Целуйте мне на том крест, но не проливайте напрасно крови. — Елизавета поднялась с колен.

Солдаты один за другим подходили, прикладывались к кресту и целовали ей руку.

— Теперь вперёд, дети мои! — крикнула цесаревна, когда присяга была принесена. — Сделаем, чтобы отечество наше стало счастливым!

Она повернулась и вышла, людское море хлынуло следом. Елизавета села в сани, и те, окружённые гвардейцами, двинулись в сторону Зимнего дворца.

Грюнштейн, широко шагавший рядом, держался за край возка. Он что-то негромко говорил Елизавете. За гомоном и скрипом снега, было неслышно. Алексей прибавил шаг и поравнялся с сержантом.

— Надо бы упредить, матушка… — разобрал он. — От греха…

Елизавета кивнула.

И Грюнштейн отошёл от саней, делая знаки шедшим сзади гвардейцам. Алексей схватил его за руку.

— Куда ты?

— Надо ребят отправить, чтобы взяли под арест Остермана, Левенвольде и Менгдена. — Он сдвинул на лоб треуголку и поскрёб затылок. — Да и Миниха, пожалуй, тоже. Он хоть нынче и не у дел, да уж больно егозлив, лучше поберечься на всякий нежданный.

Возбуждённая толпа, впрочем, старавшаяся сильно не шуметь, двигалась по Невской першпективе. Когда по левую руку из темноты выступили купола церкви Рождества Пресвятой Богородицы, Грюнштейн на ходу вскочил в сани.

— Стой! — крикнул он вознице и обернулся к цесаревне: — Погоди, матушка! Надо бы дале пешком идти, на всякий случай.

Елизавета выпрыгнула из возка и во главе своей армии, все ещё сжимая в руках крест, зашагала в сторону Зимнего дворца. Раскрасневшаяся, с сияющими глазами она была чудо как хороша! Алексей загляделся.

Охваченные общим воодушевлением, Алексей, Филипп и Владимир держались в первых рядах. Волнение клокотало, шипело, ударяло в голову точно колкие пузырьки новомодного французского вина, и Алексей чувствовал, как отступает всё, казавшееся в жизни главным, — съёживается, тускнеет, мельчает. В эту секунду не было ничего важнее,