Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

— Да нас туда никто вроде и не звал.

— Чудак-человек! — Гвардеец рассмеялся. — Коли ждать, когда позовут, можно и вовсе не дождаться. Скоро начнётся самое приятное — раздача милостей. Тут уж, ежели локтями не поработать, живо ототрут. Надобно на виду быть, чтоб про вас не забыли.

— Ну коли забудут, значит, ничем мы благодарности не заслужили, — спокойно сказал Алексей.

— Глупости болтаешь! — повысил голос Грюнштейн и глянул исподлобья. — Это раньше рядом с Елизаветой только мы с тобой и крутились, а нынче знаешь, сколь вокруг неё лизоблюдов хвостами машет? Легион! Все теперь к трону потянулись поближе, заслуги свои вспомянули и неустанно Её Величеству о них твердят. Даже те, кто с ней прежде через губу здоровался…

— Не привык я милостей выпрашивать, — бросил Алексей резко. — Коли вспомнит Её Величество — хорошо, ну а нет, стало быть, не заслужил. Мне б только дом отцовский вернуть. Как думаешь, может, челобитную подать?

— Вовсе сдурел?! — рявкнул Пётр, лицо его, и без того красное, сделалось свекольным. — Челобитную… твою мать! Завтра в Петропавловском соборе обедня праздничная в честь апостола Андрея Первозванного. Жду вас возле храма перед службой. И только попробуйте не явиться! Вы, сударь, не забыли, что я ваш сержант? Считайте это приказом, отсутствие будет почитаться дезертирством! Всё, свободен!

И, круто развернувшись, Грюнштейн не прощаясь пошёл прочь.

* * *

Утром, задолго до начала праздничной литургии, друзья стояли возле Петропавловского собора. Народ стал собираться ещё с ночи, и перед храмом было не протолкнуться.

Некоторое время спустя появился и Пётр во главе гренадерской роты Преображенского полка. Гвардейцы быстро и ловко потеснили народ, освободив проход в церковь и оцепив образовавшееся пространство.

Грюнштейн вытащил троицу из толпы и велел держаться рядом. Ждали царский кортеж.

Уже заблаговестил большой колокол, созывая прихожан, когда к собору подкатил богатый возок, украшенный гербами. Как-то вмиг оказавшись рядом, Грюнштейн с поклоном распахнул дверцу.

Елизавета Петровна, прекрасная, как сама Венера, в распахнутом собольем салопе, под которым виднелось роскошное платье, затканное золотыми цветами и райскими птицами, вышла из кареты. Дождалась спутника, высокого вельможу в богатом кафтане, и об руку с ним медленно двинулась к дверям храма.

— Да здравствует Её Императорское Величество! Да здравствует Елизавета Всероссийская! Виват! — грянула толпа.

Елизавета, расточая улыбки, приближалась. Филипп, Алексей и Владимир, замерев, стояли вдоль коридора, образованного гвардейцами, и смотрели на неё.

В высоком вельможе Алексей с изумлением узнал Разумовского. Казалось, от жадного внимания толпы, приветственных криков, а также от непривычного телу кроя модной одежды, явно его стеснявшей, Алексей Григорьевич чувствовал себя несколько не в своей посуде. Проходя мимо Алексея, он кивнул приветливо и чуть смущённо улыбнулся.

Следом за царственной парой в церковь колонной шли придворные, вылезавшие из подъезжавших друг за другом экипажей. Мелькали лица, знакомые и не слишком, изысканные наряды, напудренные парики.

Алексей видел Лестока, Михаила Воронцова, промелькнуло оживлённое лицо Мавры Шепелевой, шедшей под руку со старшим Шуваловым. Глаза скользнули по Алексею, и Мавра отвернулась. На ней красовалось роскошное бархатное платье с такими широкими фижмами, что для того, чтобы опираться на руку кавалера, приходилось идти почти боком.

Дорогой бархат был великолепен сам по себе и ничуть не заботился о том, чтобы украсить свою обладательницу, скорее наоборот, тяжёлое парадное платье делало и без того корпулентную фигуру ещё более монументальной. Интересно, откуда наряд? Неужто успели пошить за прошедшие пять дней? Или по сундукам бывших фавориток нашарили? Алексею стало противно.

Мимо текла блистательная толпа: гордые красавицы и надменные господа, большинство из которых месяц назад, повстречав экипаж цесаревны, в лучшем случае лишь холодно раскланялись бы с ней.

Ни на кого не глядя, с хмурым выражением на неприветливом несимпатичном лице прошёл невысокий немолодой человек — Алексей Петрович Бестужев.

— Этот будет почище Остермана, — шепнул Грюнштейн. — Высокого полёта птица — по всему видать…

Церковь заполнялась великолепной публикой, явно стремившейся перещеголять друг друга обилием драгоценностей на открытых дамских шеях, роскошью платьев и кафтанов, тонкостью кружев и златотканого шитья.

Алексей, Владимир и Филипп вслед за Грюнштейном вошли в собор и стали в притворе. Служба уже шла. Паникадило сияло тысячей свечей белого воска, и в колеблемом их свете бриллиантовые шеи дам искрились, переливались, сияли так, что ломило глаза.

Елизавета стояла на почётном месте напротив амвона, из притвора её было не видно. Служил архиепископ Амвросий, крупный, с окладистой чёрной бородой и породистым величавым лицом. Густой его бас раскатывался по храму, наполняя тот до краёв. Сверкали золотом драгоценные ризы, ангельскими голосами пел хор.

— О Государыне нашей Царице и Великой Княжне Елисавете Господу помолимся! — зычно призывал архиепископ.

— Господи, помилуй! — разливалось по храму.

Купаясь в молитвенных песнопениях, то погружаясь в них, то выныривая, мысли витали над сияющей публикой и густоголосым архиереем, стремились ввысь к самому подножию Божьего престола. Были они лёгкие, будто весенний ветер, и светлые, словно летнее утро. Они ускользали, мелькали, оставляя на сердце непривычную теплоту и смутную, тонко ощутимую радость.

«Всё будет хорошо! — под пение хора шептала душа. — Теперь всё будет хорошо…»

Проповедь длилась больше часа. Сияя очами и каменьями наперстного креста, архиепископ грозный, как сам бог Саваоф, вещал о великой ратной брани всякого государя, который апостольским служением должен нести веру Христову, обращая свой народ и храня паству от ересей и лукавого инаковерия.

Наконец, под радостный трезвон молившиеся начали выходить из церкви, и Пётр потянул Алексея за собой.

— Пойдём.

Следом за Грюнштейном Алексей, Владимир и Филипп выбрались на паперть.

Придворные выходили и останавливались в ожидании Елизаветы Петровны по сторонам коридора, образованного гвардейцами, и скоро внутри его оказалась ещё одна толпа, нарядная и сияющая.

Последней на паперть вышла сама царица и самодержица всероссийская. Остановилась, жмурясь от яркого солнца, улыбнулась. Взяла поданный кошель с мелкими монетами и принялась бросать пригоршни в толпу.

Люди загомонили, задвигались, устремились вперёд, тесня друг друга и строй гвардейцев, и принялись ловить сыпавшийся на головы денежный дождь.

Когда деньги были розданы, а процессия собралась двинуться дальше, из толпы придворных выступили Грюнштейн и ещё трое преображенцев.

— Матушка, — громко возгласил бывший сержант, — милости просим! Ты видела, как усердно мы служили тебе, за то награды желаем! Объяви себя капитаном нашей роты, и пускай мы первые тебе присягнём!

— Быть по сему! — отвечала Елизавета с улыбкой. — Благодарю за верность!

После того как Елизавета Петровна и её придворные расселись по каретам и уехали, гвардейцы сняли оцепление и отправились к Зимнему дворцу.