Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

и трясла ушами. Палуба была запружена народом, люди сидели прямо на досках, некоторые спали, подложив под голову тюки. Маргарета поёжилась. Хорошо, что у них с Мартой отдельный уголок в трюме, там, конечно, жуткая духота, но зато, может быть, они не простудятся и не заболеют.

Пузатая кургузая шхуна скрипела, покачиваясь на волнах, грязно-серые паруса были убраны и напоминали тюки грубого холста, висевшие на реях, в снастях посвистывал ветер. Маргарета вздохнула — не миновать ей морской болезни, судно ещё даже в море не вышло, а уже подташнивает. Интересно, сколько они будут плюхать до Штеттина? Это корыто годно лишь для каботажного плаванья, значит, станет плестись вдоль берегов долгие недели. К тому же март — сезон штормов…

Какой-то человек бежал по причалу, расталкивая людей, епанча хлопала за спиной, будто крылья чёрной птицы. У самого трапа ему пришлось остановиться, поток поднимавшихся был слишком полноводным. Дожидаясь возможности втиснуться в очередь, он поднял голову, вглядываясь в стоявших возле борта, и Маргарета задрожала.

Пришёл. Всё же пришёл…

Заметив её, он стал протискиваться вперёд, получая тычки и проклятья, но не обращая на них внимания. И спустя пару минут был уже на палубе. Бросился к ней, обнял.

Зажмурившись, Маргарета прижалась лицом к влажному от солёных брызг сукну.

— Не уезжай… — Он обхватил её голову, Маргарета чувствовала сквозь чепец тепло его рук.

— Ты же знаешь, я не могу остаться… — проговорила она ровно. Эту фразу она повторяла весь последний месяц, но он словно не слышал её слов. — Государыня сказала, что ничего не хочет от христопродавцев и повелела нам всем убираться из России. Даже врача своего выгнала и ювелира. А сие для Её Величества превеликая жертва. Особенно ювелир…

Он взял её лицо в ладони, повернул к себе и заглянул в глаза.

— Никто не знает, что ты еврейка, все считают тебя немкой. Твой муж был немец, у тебя немецкая фамилия. И потом, ты можешь окреститься…

Она покачала головой и потёрлась щекой о его ладонь.

— Нет, Матис, я плохая иудейка, забыла, когда в последний раз была в синагоге, я торговка, но верой своего народа не торгую. Человек должен быть тем, кем его произвели на свет.

— Но ты потеряешь почти всё, что нажила за эти годы. Эта французская макака, что купила твою лавку, заплатила треть настоящей цены!

Маргарета улыбнулась.

— Матис, милый, если бы не ты, я не получила бы и вовсе ничего. Она и не собиралась платить, покуда не узнала, где именно ты служишь. Конечно, это не сокровища тамплиеров, но на скромную жизнь мне хватит.

Он сжал её так, что стало больно.

— Не уезжай! Останься! Я не смогу без тебя!

— Домик теперь твой. Никто не выгонит тебя из него, я оформила все бумаги, как полагается.

Но он яростно замотал головой, треуголка упала, тёмные кудри разметало ветром.

— Я не про то… Я не смогу без тебя! Слышишь?! Я… люблю тебя, Марго.

Маргарета зажмурилась, закусила губы, чтобы не всхлипнуть. Потом. Она будет рыдать потом, хоть целый месяц, покуда это чёртово корыто тащится до Штеттина. Сейчас нельзя. И она рассмеялась.

— Мальчик мой, ты просто романтик… Тебе сейчас кажется, что ты меня любишь, но это не так… Ты привык ко мне. Я для тебя друг. Верный, хороший друг, но не больше.

— Нет! Неправда! Я люблю тебя! Слышишь? Выходи за меня! Вернёшь деньги макаке, получишь назад свою лавку, окрестишься, мы повенчаемся и будем жить, как прежде… А хочешь — плюнем на всё, бог с ней, с макакой, к чёрту императрицу — уедем в Москву или в Ярославль, или в Архангельск — куда пожелаешь…

— Нет, Матис. Когда-то я мечтала об этом, но потом поняла, что лучше расстаться. Я не смогу стать тебе женой. Я старше на девять лет и не хочу быть призраком той, другой.

— Мне никто не нужен, Марго! Я люблю тебя! Тебя! Слышишь?! Ещё всё можно исправить. Останься!

— Поздно, Матис. Слишком поздно. Тебе пора на берег, они собираются поднимать якорь.

— Марго…

Она покачала головой, привстала на цыпочки и легко поцеловала его в губы.

— Прощай, Матис! Не грусти. Пройдёт пара месяцев, и ты забудешь обо мне. Жизнь длинная…

— Сударь! — Невысокий, но какой-то квадратный мужик, заросший щетиной до глаз и от того похожий на моржа, учтиво, но настойчиво потянул Матвея за рукав. — Вам надобно на берег. Отплываем.

Тот вырвался из его рук, крепко стиснул Маргарету, на мгновение прижал к себе так, что внутри что-то пискнуло, — она услышала торопливую дробь его сердца, — и, не сказав больше ни слова, бросился к трапу. Скатившись вниз, зашагал прочь, не оглядываясь.

Маргарета смотрела вслед. Очертания тёмной, немного сутулой фигуры расплывались, горячая капля сорвалась и упала на грудь. Маргарета тронула чуть обозначившийся под платьем живот, погладила его.

— Ничего, малыш, мы с тобой справимся. Мы ведь сильные. Не бойся. А ему лучше ничего не знать…

* * *

К ночи разгулялась метель. Вьюга за окном выла жалобно и тоненько, будто по покойнику. Мёрзли в саду деревья, похожие на обглоданные рыбьи скелеты, трясли в ознобе голыми ветками-костями.

Даже сверчок притих тревожно, не цвиркал под тёплым, изразцовым печным боком. Слушал тишину дома и плач ветра.

Спальня освещена тусклым лампадным огоньком. Потемневший лик Христа с иконы смотрит сурово, и, кажется, не благословляет его десница, а пальцем грозит строго.

Филипп спит, ровно, глубоко дышит, рука лежит на плече Элен, чуть подрагивают во сне пальцы. Лицо спокойное, безмятежное, в уголках губ дремлет улыбка.

Элен содрогается, вздыхает прерывисто и быстро, лицо искажает гримаса страха. Ей бы проснутся, прижаться поплотнее к тёплому боку мужа, почувствовать успокоительную тяжесть его руки. Но нет. Ей снится сон, реальный будто явь, и озноб колкими мурашками пробегает по телу.

Она видит заснеженный ночной лес, весь в круговерти вьюги и ветра, избушку, до окон занесённую сугробами. И отчего-то кажется, что там, под снегом, замёрзшие курьи лапы с огромными когтями ёжатся от холода и переминаются — то одна подожмется, то вторая…

Элен не видит своего тела, она бесплотный дух, легко проникающий сквозь стены и вёрсты…

В избушке на сундуке, покрытом вытертыми волчьими шкурами, сидит старуха. Баба-яга. Седые космы выбиваются из-под платка, повязанного странно — спереди назад, низко по самые брови. Она оборачивается к Элен. У ведьмы горящие рысьи глаза и молодые крепкие зубы.

— Ты выбрала свою судьбу… — Губы старухи не шевелятся, но голос глубокий, красивый, вовсе не старушечий, звучит в ушах Элен словно бы