Куколка против Вен(л)ика - Нелли

— Отлично, — сказал он. — Деревья здесь надёжные.

Сергей Павлович подошёл ближе.

— Можно было попросить помощи.

— Можно, — согласился Вениамин.

— Почему не попросили?

Вениамин перевёл дыхание.

— Потому что иногда нужно самому завязать свой дурацкий шнурок. Особенно если рядом отец женщины, которая умеет всё.

Сергей Павлович посмотрел на него внимательно. Потом чуть заметно улыбнулся.

— Продолжаем. Но темп снизим.

Лика, пробегая рядом, тихо сказала:

— Ты ненормальный.

— Это комплимент?

— В данном случае да.

Четвёртый километр был похож на переговоры с собственным организмом. Вениамин обещал ногам отдых, лёгкий ужин, ванну и никогда больше не смеяться над словом «заминка». Ноги слушали с недоверием, но двигались.

— Знаешь, — сказал он, когда дыхание чуть выровнялось, — я начинаю понимать твоё детство.

— Да?

— Да. Ты, наверное, просыпалась утром, а вместо «доброе утро, солнышко» тебе говорили: «Десять приседаний, солнышко».

Лика хмыкнула.

— Почти. Мама говорила: «Сначала вода, потом жизнь».

— Мудрая женщина.

— А папа учил меня ездить на велосипеде.

— С поддерживающими колёсиками?

— Без.

— Конечно без.

— Он сказал: «Если падаешь, падай в траву, а не в крапиву».

— Педагогично.

Она рассмеялась.

— На самом деле они хорошие.

— Я вижу.

— Просто немного…

— Спортивно одарённые?

— Да.

— Лика, у твоего папы секундомер выглядит как член семьи.

Она снова рассмеялась, и Сергей Павлович впереди бросил:

— Я всё слышу.

— Я сказал с уважением! — крикнул Вениамин.

— Поэтому ещё живы.

На пятом километре Вениамин уже не думал о достоинстве. Достоинство отстало где-то у сосны и, вероятно, попросило вызвать такси. Он думал только о том, что нужно добежать. Не быстро. Не красиво. Просто добежать.

Дом появился впереди неожиданно. Как мираж. Как обещание дивана. Как свет маяка для корабля, который четыре километра назад понял, что плавать не умеет.

Елена Викторовна стояла у калитки с полотенцем и улыбалась.

— Финишная прямая! — бодро сказала она.

Вениамин хотел ускориться, но тело ответило: «Дорогой, мы и так участвуем в чуде».

Он добежал. Пересёк воображаемую финишную черту у калитки и остановился, пытаясь вдохнуть весь кислород посёлка.

Лика положила руку ему на спину.

— Молодец.

Это слово ударило сильнее, чем любой кубок. Он посмотрел на неё, мокрый, красный, растрёпанный, с лицом человека, который видел смысл жизни и теперь хотел просто сесть.

— Спасибо, — сказал он. — Если я сейчас упаду, считайте это поклоном вашей семье.

Сергей Павлович остановил секундомер.

— Для первого раза терпимо.

— Папа, — строго сказала Лика.

— Что? Я похвалил.

Елена Викторовна подала Вениамину полотенце.

— Сергей, перестань строить из себя сурового экзаменатора. Человек добежал, не жаловался и даже шутил. Это редкое сочетание.

— Я жаловался внутри, — честно сказал Вениамин.

— Главное, что не вслух, — кивнул Сергей Павлович.

Они вернулись в дом. И вот тут наконец случилось то, ради чего Вениамин, возможно, и выжил: чай.

Но даже чай у родителей Лики был не просто чаем. Он был «после нагрузки». К нему подали протеиновые маффины, творожные шарики, овощи, запечённую рыбу и салат, который выглядел настолько полезно, что Вениамин почувствовал, как его холестерин сам написал заявление об уходе.

— Пирог, — вспомнил он и достал пакет. — Это вам. Домашний. Ну… не совсем домашний, но куплен с душой и сыновней тревогой.

— Сыновней? — уточнила Елена Викторовна.

— Паша выбирал. Он сказал, что еда помогает сгладить социальные катастрофы.

Лика прыснула в чай.

— Умный мальчик.

— Очень, — сказал Вениамин. — Иногда слишком. Он заранее сказал, что тут могут быть нормативы.

Сергей Павлович посмотрел на Лику.

— Хороший прогнозист.

— Он у нас стратег, — сказала Лика.

Слово «у нас» прозвучало как-то особенно. Тихо, буднично, но Вениамин услышал. И, кажется, не только он. Елена Викторовна на секунду перевела взгляд с дочери на него, улыбнулась мягче и занялась чашками.

За столом разговор пошёл легче. Елена Викторовна спрашивала о Паше, о работе, о том, как Вениамин познакомился с Ликой. Сергей Павлович молчал больше, но когда задавал вопросы, они были точными, как выстрел секундомера.

— Лика говорила, вы часто опаздывали.

— Было, — признал Вениамин.

— Сейчас?

— Сейчас я стараюсь. Иногда даже прихожу вовремя, чем пугаю окружающих.

— Почему изменились?

Вениамин поставил чашку.

Можно было пошутить. Сказать про страх перед Ликиным взглядом. Про календарь, уведомления, Пашины таблички и систему штрафов за хаос. Но Сергей Павлович спрашивал не для шутки.

— Потому что понял, что время другого человека — это не мелочь, — сказал Вениамин. — Раньше мне казалось: ну пять минут, ну десять. Жизнь же не рухнет. А потом оказалось, что в этих минутах — уважение. И ещё… Лика.

Лика посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то очень нежное, но она тут же спрятала это за глотком чая.

— Хороший ответ, — сказал Сергей Павлович.

— Я сегодня собираю «неплохо» и «хороший ответ». Чувствую карьерный рост.

Елена Викторовна рассмеялась.

— А с чувством юмора у вас всё в порядке.

— Это компенсаторный механизм. Когда я не могу убежать, я шучу.

— Сегодня вы могли и шутить, и бежать.

— Сам в шоке.

После ужина Елена Викторовна предложила показать сад. Вениамин насторожился.

— Там тоже есть нормативы?

— Только эстетические, — улыбнулась она.

Сад оказался прекрасным. Грядки стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Яблони были аккуратно подрезаны. У теплицы висели перчатки, каждая на своём крючке.

— Теперь понятно, в кого Лика, — сказал Вениамин.

Елена Викторовна посмотрела на дочь, которая шла чуть впереди с отцом.

— Она всегда была такая. Упрямая. Если решила, что добежит, значит добежит. Если решила, что человек ей дорог, будет защищать до конца. Даже если делает вид, что просто составляет расписание.

Вениамин молчал.

— Вы ей дороги, — мягко сказала Елена Викторовна. — Иначе она бы вас сюда не привезла.

— Я понимаю.

— Понимаете?

Он посмотрел на Лику. Она что-то объясняла отцу, жестикулируя так уверенно, будто защищала проект. Сергей Павлович слушал, слегка улыбаясь.

— Кажется, начинаю.

— Тогда не бойтесь нашей семьи. Мы громкие, спортивные и иногда чрезмерно бодрые, но мы своих не ломаем. Мы проверяем, держится ли человек. Вы держитесь.

— На честном слове и мази от