Как я нашла сына ректора-дракона и свое счастье - Лариса Петровичева

– Все, – негромко произнес Эрик. – Все, Джемма.

– Что ты в них бросил? – спросила я, оборачиваясь.

Драконий огонь погас. Часть живой изгороди обгорела, и я увидела груды пепла, в которых проглядывали странные кости, совсем не похожие на человеческие.

– Я же все-таки ректор академии магии, – усмехнулся Эрик. – Создал голема, бросил им. А в голема вложил испепеляющие чары.

Он вздохнул, провел ладонью по лицу, словно смахивая напряжение. Бекка посмотрела на него с ужасом и надеждой – Эрик тоже погладил ее по голове, и девочка не отстранилась от его руки.

– Ну что? – спросил ректор. – Пойдем дальше? Поведешь нас?

Бекка смотрела на него во все глаза.

– Поведу, – кивнула она. – А ты умеешь шаики?

Эрик нахмурился.

– Что? Шарики?

– Ага! – закивала девочка. – Чтоб сияли!

Ректор шевельнул пальцами, и вокруг его руки побежала цепочка огоньков. Бекка восхищенно замерла, глядя на них – потом захлопала в ладоши и побежала вокруг фонтана: остановилась у изгороди и помахала нам:

– Сюда!

– Идем, – ответил Эрик и стряхнул огоньки на уцелевший от пламени куст.

Они повисли на нем, словно елочная гирлянда.

Глава 10

Мы шли уже час, не меньше, но замок Румпелина все никак не приближался. Он возвышался над лабиринтом, словно дразня нас: не дойти вам, не дойти! Черные провалы окон были пусты, но мне представилось, как Румпелин стоит внутри, глядя на нас, и на голове его ржавая корона с окровавленными зубцами.

– Да, если вернешься живым из такого приключения, то никогда уже не будешь орать, – вздохнула я, сворачивая за Беккой за очередной угол живой изгороди.

– Как тогда воспитывать? – поинтересовался Эрик. – Видишь ли, спокойные объяснения это все фикция для кабинетных ученых.

Я пожала плечами.

– Надо ведь говорить нормально. Не вопить, едва зайдя в дом.

Эрик покосился в мою сторону с очень выразительным видом. Я ответила ему таким же прямым и уверенным взглядом. Если б кое-кто не орал, как потерпевший, мы бы тут не оказались. Мы бы сейчас поужинали и ложились спать.

– Сколько лет ты занята воспитанием? – осведомился Эрик.

– Четыре с половиной.

– А я двадцать четыре, – ответил ректор. – Начал работу в шестнадцать, учился в академии и вел уроки в гимназии. И поверь: ребенок тебя поймет лучше, если ты рявкнешь на него как следует.

Я завела глаза к небу.

– Может, его еще и палкой стукнуть?

– А как ты думаешь, зачем в классах сидит отставной солдат с розгами?

– У нас сидела помощница классной дамы, – ответила я, поежившись. Вспомнила, как розга ходила по телу за малейшую провинность.

– Когда я начал работать, то у меня еще не сошли следы от школьных розг, – продолжал Эрик, шагая за Беккой. Девочка опасливо косилась в его сторону и ничего не говорила. – И решил, что никогда, ни при каких обстоятельствах не буду кричать на детей. Как думаешь, у меня это получилось?

Я пожала плечами. Кажется, ректор особенно не орал – но он был из тех, кто способен матом смотреть. Крики появлялись в моменты стресса и потери самоконтроля.

– Раз ты так говоришь, то нет, – ответила я. Эрик устало кивнул.

– Вот именно. У нас в гимназии тогда работал господин Карвен, учитель химии. Он никогда ни на кого не повышал голоса, но атмосфера у него была невыносимой. У всех были обидные клички, даже у девочек-отличниц. Он умел так язвительно сравнить, так высмеять, что это по-настоящему было больно. Ребята говорили, что уж лучше ор.

Я подняла голову от грязных плит дорожки и радостно увидела, что замок сделался ближе! Бекка нырнула под куст, выхватила что-то яркое и показала мне на ладошке.

– Фантик! – воскликнула она.

– Да, – кивнула я, взяв скомканный фантик от знакомой конфеты. – Витти тут шел! Или его вели.

Эрик просиял. Его лицо наполнилось теплом, и я подумала: нет, не так он строг и суров, как хочет показаться! Он спрятался от мира в своей академии, он затянул себя в правила и нормы, но там, под ними, он не сухарь, который думает только об инструкциях и дисциплине, а живой, добрый и настоящий.

Мы пошли дальше. Бекка вприпрыжку бежала впереди, иногда оборачиваясь на нас, и Эрик поинтересовался, покосившись в мою сторону:

– О чем задумалась?

– Представила, как буду заботиться о ней, – искренне ответила я. – Мне всегда хотелось большую семью…

Эрик вдруг посмотрел на меня очень серьезно – так, словно впервые увидел по-настоящему.

– Такую, в которой никто ни на кого не кричит? – спросил он.

– Крик это признак бессилия, – ответила я. – Родители лупят детей розгами, те вырастают и начинают лупить уже своих детей. Какая-то огромная мировая травма.

– И что же с ней делать?

Я пожала плечами. Главное, выбраться отсюда живыми – а там будет видно. Обязательно найдется какой-то способ. Ведь не может быть, чтобы правильные вещи закреплялись в уме только через розги.

– Не знаю. Но хочу верить, что мы небезнадежны.

Бекка выбежала к очередному фонтану, остановилась и озадаченно обернулась к нам.

– Раньше его не было, – сказала девочка, и Эрик вдруг охнул:

– Смотрите!

От широкой лестницы, которая вела к дверям замка Румпелина, нас отделял лишь один ряд кустов живой изгороди, за которым точно никого не было. Эрик отстранил нас в сторонку и выдохнул ленту пламени.

Когда огонь улегся, то я увидела проложенную дорогу к ступеням. Жаль, что сразу нельзя было так.

Мы двинулись вперед осторожно, словно шли по минному полю. Снова закружились снежинки, повеяло холодным ветром: в сумрачных краях Румпелина царила зима.

Интересно, он помнил о весне? О ее ручьях, первой зелени, теплом запахе оттаявшей земли, солнечных лучах на лице? О лете с его земляникой на полянах, долгих днях и тихих вечерах, рыбалке со старых мостков, птичьих перекличках в лесу? Может, если Румпелин вспомнит