Оборванная связь - Рина Рофи

С рыданием, которое всё ещё пыталось вырваться из горла, я взяла телефон. Сообщение от Милы («Маш, держись») всё ещё светилось на экране. Я открыла чат и начала печатать, почти не глядя, выцарапывая буквы влажными пальцами.

Я: Мила. Всё. Больше меня нет в ближайшие полгода. Никаких заказов. Совсем. И не смей контакты мои никому давать. Ни единой зацепки. Я сейчас же сменю номер. Когда буду готова работать — сама свяжусь.

Я отправила. Убрала телефон, ожидая взрыва возмущения, вопросов, упрёков. Мила жила на этих заказах, на этой связи с «той» стороной больше, чем я. Мы были спайкой.

Ответ пришёл не сразу. Машина проехала ещё пару кварталов, прежде чем телефон снова завибрировал. Коротко. Один раз.

Я медленно посмотрела на экран.

Мила: Маш… Хорошо.

Всего одно слово. Без точек в конце, без смайликов. Просто — хорошо. В нём была тихая, уставшая покорность и понимание. Она видела, во что это меня превратило сегодня. Она знала, от чего я бегу. И, кажется, наконец осознала, что моё бегство — не каприз, а вопрос выживания.

Это «хорошо» стало последним гвоздем. Оно означало конец. Контакт обрублен. Мост сожжён. По крайней мере, на полгода.

Я тут же, не выходя из такси, через приложение оператора заказала смену номера. Процесс займёт несколько часов. Старый номер умрёт, как умерла когда-то та девушка с золотыми кудрями. Останется только этот — с тёмными волосами, с квартирой, с Димой, с работой дизайнера.

Такси остановилось. Я расплатилась, вышла. Вечерний воздух обжёг лёгкие. Я посмотла на окна своей квартиры скоро Дим вернётся, или уже там… С рассказом о повышении, с планами на будущее. И я должна буду улыбаться. Готовить суши. Слушать. Жить.

Я медленно пошла к подъезду, ощущая странную, ледяную пустоту. Решение было принято. Я снова отрезала себя. На этот раз не только от воспоминаний, но и от единственной нити, связывавшей меня с тем, кем я была. От Милы. От работы. От любой возможности услышать снова: «Лучик?»

Это было больно. Но в этой боли был жуткий покой. Как после ампутации гниющей конечности. Теперь оставалось только надеяться, что рана когда-нибудь затянется. Или что я научусь жить с этой новой, тихой пустотой, где не будет ни золотых лучей, ни золотых глаз. Только тишина.

Я стояла у подъезда, ключ холодной металлической пластинкой вжимался в ладонь. Ноги отказывались делать шаг вперёд, в тёплую, пахнущую котлетами и стиральным порошком обыденность, потому что в голове, поверх шума машин и детского смеха с площадки, предательски и чётко звучал его голос. Не только слова «лучик» и «ты жива». Звучал он. Волот. Не просто брат Белета. Почти друг. А в самые страшные времена — единственная опора внутри тех чёрных стен.

Мы дружили. После той первой встречи в Гулком Чертоге, где он смеялся над нами, что-то изменилось. Он видел, что я не просто «ходячая», не прихоть его брата. Видел, как мы с Белетом держимся друг за друга против ледяного напора Артамаэля. И в нём, этом грубом, дерзком вояке, проснулось что-то вроде… рыцарства. Или просто братская солидарность против общего тирана-отца.

Он был с нами в самые тяжёлые времена.

Особенно тогда. Когда из-за стресса, из-за постоянного давления, из-за ядовитой ауры ненависти, которую источал Артамаэль, направляя её прямо на меня… я потеряла ребёнка. Нашего с Белетом ребёнка. Едва успев узнать о нём, ещё не ощутив толчков, лишь догадываясь по магическим всплескам внутри — я уже хоронила крошечную, едва сформировавшуюся искру смешанной души.

Белет обезумел от горя и ярости. Его сила вышла из-под контроля, он едва не спалил целое крыло дворца. А Волот… Волот пришёл. Не с пустыми словами. Он принёс странный, горький чай из адовых кореньев, усадил меня, всё ещё холодную и онемевшую, в кресло, и встал между нами и внешним миром. Он выгнал всех лекарей, присланных отцом с фальшивыми соболезнованиями, и сам дежурил у дверей, его золотые глаза горели тихим, смертельным огнём. Он не говорил «держись». Он просто был там. Молчаливая, грозная скала, когда наши собственные миры рушились.

А потом… потом отец Белета отступил. Не из жалости. А потому что потерял рычаг. Наследника, который мог бы связать две могущественные крови, больше не было. Угроза его чистой династии была устранена самой судьбой. Его интерес к нам на время угас, сменившись холодным равнодушием. Конфликт потерял остроту, но мы потеряли всё. Наш шанс. Нашу надежду. Часть нас самих.

И Волот тогда, перед тем как уйти, положил свою огромную, шершавую ладонь мне на голову. Не как брат Белета. Почти как… старший брат мне.

— Живи, лучик, — хрипло сказал он. — Хоть ты и причиняешь всем одни проблемы. Живи назло.

Нутро сжалось сейчас, стоя у ржавой двери подъезда, от этой памяти. Это был ещё один шрам, самый глубокий, самый тихий. О нём не знал даже Дима. Его нельзя было объяснить словами человеческого языка. Это была пустота, где должно было биться второе, крошечное сердце.

И этот человек, этот демон, который был свидетелем той потери, который видел нас в самом сломанном состоянии… только что нашел меня. И спросил, жива ли я.

Ключ наконец повернулся в скважине с громким щелчком. Я толкнула дверь и шагнула в тёплый, пахнущий старой штукатуркой подъезд. Телефон в кармане был мёртвым грузом, в нём уже умирал старый номер. Я отрезала Милу. Отрезала работу. Отрезала путь назад.

Но как отрезать память? Как вырвать из души образ того, кто был частью твоей самой страшной боли и в то же время — единственной живой опорой в кромешном аду?

Я медленно пошла по лестнице, шаг за шагом, цепляясь за перила. Надо было готовить ужин. Улыбаться. Говорить о повышении.

А внутри всё кричало одним-единственным, невысказанным ответом на его вопрос в портале:

«Да, Волот. Жива. Но та, кого ты знал, та, что могла быть „лучиком“… та умерла давно. Вместе с ребёнком. Вместе с Белетом. Осталось только это… это привидение с тёмными волосами. И ему нечего тебе сказать.»

Я медленно поднималась по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. В голове, как заевшая пластинка, крутился один вопрос, заданный самой себе: Зачем сменила номер?

Ответ был простым, как нож в сердце: из страха.

Страха, что Волот найдёт Милу. Не через порталы — он был умнее. Он знал, как работает наш подпольный рынок. Он мог надавить,