Охота на лисицу - Ада Нэрис

а изнутри, словно она всегда была в нем и лишь ждала своего часа. Это было похоже на удар тока, на падение с высоты, на погружение в кипящий океан наслаждения. Его тело взорвалось от ощущений, в тысячи раз более ярких, чем все, что он знал до этого.

Он почувствовал, как его одежда растворяется под невидимым напором ее воли, не рвется, а просто перестает существовать, оставляя его кожу открытой для ночного воздуха и… для нее. Ее хвосты скользнули по его обнаженному телу, и каждое прикосновение было подобно удару молнии. Они ласкали его грудь, скользили по животу, обвивали бедра, и за каждым прикосновением тянулся шлейф ослепительных, ярких образов — вспышек золотого света, видений диких лесов, лунных вершин, бешеной скачки под звездным небом.

Он застонал, и его собственный голос показался ему чужим, грубым и разбитым от нахлынувшего наслаждения. Он пытался открыть глаза, но не мог. Веки были тяжелыми как свинец. Он был пленником в мире, который она для него создала, мире, состоящем только из ощущений и ее воли.

Он почувствовал, как ее губы коснулись его. Но это был не поцелуй. Это было… поглощение. Ее рот был горячим как раскаленные угли, и из него в него текло что-то сладкое и опьяняющее. Не физическое вещество, а сама суть страсти, концентрированное безумие, выдержанное в веках одиночества и тоски.

Ее тело прижалось к нему, и кожа к коже, их плоть встретилась. Но и это было не так, как у людей. Касание было не поверхностным. Он чувствовал, как ее сущность проникает в него, вливается в его кровь, в его кости, в его самую душу. Он чувствовал, как бьется ее сердце — дико, часто, как у загнанного зверя, и его собственное сердце старалось угнаться за этим ритмом, бешено колотясь в груди, готовое разорваться.

Он был внутри нее. Или она была внутри него? Стирались границы, исчезало понятие «я». Он был ею. Она была им. Они были единым целым — клубком боли, наслаждения, страха и экстаза, закрученным в водоворот под холодной луной.

Ее хвосты обвились вокруг них обоих, сжимая их в плотный, пульсирующий кокон из света и энергии. Мир сузился до этой поляны, до этого кокона, до двух тел, слившихся в одном порыве.

Она вела его, а он был лишь игрушкой в её руках. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон — все было подчинено ее воле, ее древней, как мир, магии страсти. Она открывала ему врата в такие глубины наслаждения, о которых он не смел и мечтать. Волны оргазма накатывали одна за другой, не давая опомниться, не отпуская ни на секунду, смывая его личность, его прошлое, его долг. Оставалась только она. Только этот миг. Только эта всепоглощающая, разрушительная страсть.

Он кричал. Плакал. Рычал. Умолял остановиться и умолял никогда не заканчивать. Его рассудок, его строгое самурайское воспитание, его кодекс чести — все это треснуло, рассыпалось в прах под неумолимым напором той силы, что она в него вливала.

Он был больше не Такэши, самурай на службе у сёгуна. Он был просто самцом, оплодотворяющим свою самку. Частицей вселенной, кружащейся в диком, безумном танхе. Рабом. Божеством. Ничем.

Время потеряло смысл. Это могло длиться мгновение или целую вечность.

Когда она наконец отпустила его, он рухнул на спину на остывающую траву. Кокон из хвостов медленно растворился, вбираясь обратно в нее. Сияние вокруг нее померкло, золотой огонь в глазах погас, сменившись привычной темнотой, но теперь в них читалась глубокая, бездонная усталость и… печаль.

Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в ночное небо. Его тело было пустым, выжженным изнутри. Каждая мышца дрожала от перенапряжения. В ушах стоял оглушительный звон. Его разум был чистым листом, на котором было начертано лишь одно имя. Юки.

Он попытался что-то сказать, но из его пересохшего горла вырвался лишь хриплый, бессмысленный звук.

Она наклонилась над ним, и теперь она снова выглядела почти человеческой. Почти. В глубине ее глаз все еще плескалась бездна, в которую он только что заглянул.

— Вот цена, Такэши, — прошептала она, и ее голос был безжизненным и усталым. — Я не просто забираю твое тело. Я забираю тебя всего. Навсегда. Ты еще хочешь платить?

Он не ответил. Он не мог. Он только смотрел на нее, и в его взгляде не было ни ужаса, ни отвращения. Было лишь пустое, бездонное обожание раба, познавшего своего бога и нашедшего в этом плену единственный смысл существования.

Он потерял рассудок. Но обрел новую веру. И ее имя было Юки.

Глава 7

Сознание возвращалось к Такэши медленно, нехотя, как отливаемое из расплавленного свинца. Оно было тяжелым, бесформенным и чужим. Первым пришло ощущение холода. Влажная прохлада утренней травы под обнаженной спиной, резковатый ветерок, гуляющий по коже, от которой мурашки бежали чередой, смешивая боль и наслаждение в одном трепете.

Он открыл глаза. Над ним было белесое, предрассветное небо, сквозь редкие, разорванные облака угадывалась бледная, теряющая свою силу луна. Он лежал на поляне. Той самой. Трава вокруг была примята, будто здесь прошелся не ветер, а огромный, невиданный зверь.

Память накатила волной, не последовательностью событий, а калейдоскопом чувств, звуков, вспышек. Золотые глаза, пылающие в темноте. Вибрирующий, низкий гул, от которого содрогалась земля. Прикосновения, которые были не касаниями, а ударами молний, прожигающими плоть до самого нутра. Сладкий укус ее губ, вкус опьянения, безумия и вечности. Всепоглощающая боль растворения и восторг нового рождения.

Он попытался пошевелить рукой. Мышцы отозвались тупой, глубокой болью, будто его избили палками, а потом бросили под копыта несущегося табуна. Каждый нерв, каждое волокно его тела кричало, вспоминая ту нечеловеческую нагрузку, то напряжение, на которое оно было вынуждено пойти. Он был пуст. Выжжен дотла. Как пепелище после великого пожара, где бушевало пламя, способное испепелить целый мир.

Он был ее рабом.

Эта мысль пронеслась в голове ясно и четко, без тени сомнения. Это не было метафорой. Это был факт, выжженный в его подкорке, в каждой клетке его изменившегося тела. Он принадлежал ей. Полностью. Безоговорочно. Его воля, его самурайская гордость, его кодекс — все это было сметено той девятой хвостой бурей, превращено в прах и развеяно по ветру. Осталось только это — животное, почти блаженное принятие своего нового статуса. Пленник. Собственность. Часть ее сияющей, ужасающей сущности.

С трудом приподняв голову, он осмотрелся. Его одежда лежала рядом, аккуратно сложенная. Кимоно, хакама, даже меч — все было на