Охота на лисицу - Ада Нэрис

Вода оказалась ледяной, буквально сбивающей дыхание. Он вошел по пояс, и его тело моментально покрылось мурашками, зубы застучали.

Юки, не снимая своего кимоно, зашла за ним в воду. Ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным, будто она не чувствовала холода вовсе. Она подошла к нему вплотную.

— Повернись.

Он повиновался. Она начала тереть его спину грубой тканью. Сначала ее движения были резкими, чисто механическими, без какого-либо намека на нежность. Она смывала грязь, как смывала бы ее с любой другой своей вещи — с седла или с посуды.

Но постепенно ее движения стали меняться. Ритм замедлился. Нажим стал более осознанным. Грубая ткань скользила по его коже, и за каждым движением оставалась не просто чистота, а странное, жгучее ощущение. Он чувствовал каждую ее пядь — лопатки, позвоночник, поясницу.

Ее пальцы, держащие тряпку, иногда касались его кожи напрямую. И эти прикосновения были обжигающе горячими на фоне ледяной воды.

Она изучала его. Как свою собственность. Его тело, его мускулатуру, шрамы, оставленные тренировками и боями, родинки, форму позвонков. Ее холодное любопытство постепенно сменялось чем-то иным. Чем-то более заинтересованным. Более… голодным.

Она обошла его и стала тереть грудь, живот. Ее взгляд скользил по его телу, внимательный, проникающий. Тряпка задержалась на сосках, заставив его вздрогнуть от неожиданного и резкого всплеска чувствительности. Она заметила это. В ее глазах мелькнул искорка интереса. Она провела тряпкой еще раз, намеренно, уже не смывая грязь, а проверяя его реакцию.

Такэши замер, не в силах пошевелиться. Его дыхание перехватило. Ледяная вода и обжигающие прикосновения ее пальцев сквозь ткань сводили его с ума. Стыд и возбуждение боролись в нем, но побеждало все то же рабское принятие. Он был ее вещью. И она имела право делать с ним все, что пожелает. Исследовать. Трогать. Пробовать.

Ее рука с тряпкой опустилась ниже, к линии его набедренной повязки. Она водила ею по его животу, по косым мышцам, все ниже и ниже, и ее взгляд стал томным, тяжелым, утратившим всякую отстраненность. В нем проснулся тот самый древний, хищный зверь.

Она смотрела на него, и он видел, как зрачки ее глаз расширились, поглощая радужку, становясь почти черными. Ее губы приоткрылись.

Вдруг ее свободная рука поднялась и коснулась его груди. Не тряпкой, а своими пальцами. Обжигающе горячими, несмотря на ледяную воду. Она провела пальцем от ключицы до соска, задержалась на нем, сжала, ущипнула — не больно, но достаточно, чтобы по его телу пробежала судорога наслаждения.

Он застонал, и стон утонул в грохоте водопада.

Именно этот звук, казалось, вывел ее из транса. Она резко отдернула руку, словно обжегшись. Ее выражение лица снова стало холодным и отстраненным, но на щеках играл легкий румянец, а грудь под мокрым кимоно вздымалась чаще обычного.

— Достаточно, — произнесла она резко, отворачиваясь. — Ты чист. Одевайся.

Она вышла из воды, ее мокрое кимоно облепило ее тело, вырисовывая каждый изгиб, каждую линию. Она не оглядываясь, ушла собирать свои вещи, оставив его одного в ледяной воде, с бешено колотящимся сердцем и телом, горящим от одного ее взгляда.

Через полчаса они уже шли дальше, вдоль русла реки. Напряжение между ними висело плотным, невысказанным клубком. Он не смел смотреть на нее. Она не смотрела на него.

К вечеру они выбрались на высокий, поросший редким кустарником уступ, с которого открывался вид на долину внизу. Юки замерла, вглядываясь в даль, и ее поза мгновенно сменилась с усталой на охотничью, напряженную и собранную.

— Внизу, — она указала рукой. — У дороги.

Такэши присмотрелся. В сумеречном свете он разглядел группу всадников. Человек двадцать. Даже на таком расстоянии он узнал их — самураи. Его бывшие братья по оружию. На знаменах, которые они несли, красовался знакомый герб его сёгуна. Сердце у него упало. Его господин уже ищет его. Объявил дезертиром. Или того хуже.

Но что-то было не так. Всадники сидели на конях слишком прямо, слишком неподвижно. Они не разбивали лагерь, не вели между собой разговоров. Они просто стояли, выстроившись в безупречный ряд, будто ожидая кого-то.

И тогда он увидел того, кто вел их.

Он стоял чуть впереди отряда, отдельно. Он не был одет в доспехи, на нем было простое темное кимоно. Его поза была расслабленной, почти небрежной. Но даже на таком расстоянии было видно — он не был человеком.

Его лицо, обращенное в их сторону, было слишком утонченным, слишком прекрасным и неподвижным, как маска. И за его спиной, лениво покачиваясь, лежали два пушистых, темных, как ночь, лисиных хвоста.

Холодный ужас, непохожий ни на один испытанный им прежде, сковал Такэши. Это был не страх смерти. Это был страх перед чем-то древним, нечеловеческим, холодным и безжалостным.

Юки, стоявшая рядом, замерла. Он услышал, как она тихо, почти беззвучно выдохнула:

— Киёмори…

Глава 9

Ледяные пальцы ужаса сдавили горло Такэши. Он не мог оторвать глаз от фигуры внизу. Киёмори. Брат Юки. Не просто сородич, а кровный родственник, пришедший вершить суд. И он вел за собой не каких-то мифических существ, а настоящих, живых самураев сёгуна. Это столкновение двух миров, к которому Такэши был абсолютно не готов, парализовало его.

Юки резко дернула его за рукав, заставив спрятаться за выступ скалы.

— Ни звука, — ее мысленный приказ был острым, как лезвие, и пронизанным страхом, который он почувствовал впервые. — Он не должен нас почуять.

Они затаились, прижавшись к холодному камню. Такэши слышал, как бешено колотится его собственное сердце, и ему казалось, что этот стук разносится на всю долину.

Внизу Киёмори медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и безжизненный, как у мертвой рыбы, скользнул по склону, на котором они прятались. Он что-то сказал одному из самураев, и тот отдал приказ. Отряд тронулся, двинувшись по дороге, но не вверх, к ним, а вдоль долины, продолжая свой путь. Киёмори шел рядом, его два хвоста лениво подрагивали. Казалось, он потерял интерес.

Но Юки не расслаблялась. Она оставалась неподвижной еще долго после того, как последний всадник скрылся из виду.

— Он знает, что мы здесь, — наконец прошептала она вслух, и в ее голосе звучала горечь. — Он просто играет с нами. Дает нам ложную надежду. Он всегда любил охоту.

— Что нам делать? — голос Такэши сорвался на хрип.

— Бежать. Куда угодно. Только не вниз.

Они двинулись вдоль гребня, стараясь не выдать своего присутствия. Теперь любая тень, любой шорох заставлял