Охота на лисицу - Ада Нэрис

их вздрагивать. Юки шла, постоянно принюхиваясь к воздуху, ее уши, казалось, были направлены вперед, улавливая малейшие звуки. Она вела их не в сторону от долины, а параллельно ей, словно зная, что прямо сейчас спуск будет верной смертью.

К ночи небо затянуло тучами, подул резкий, холодный ветер, пахнущий дождем. Юки, наконец, свернула в сторону от обрыва и указала на темный провал в скале — узкую, почти незаметную расщелину.

— Туда. Быстро.

Они втиснулись в узкое отверстие. Внутри оказалась небольшая, но глубокая пещера. Воздух в ней был сухим и спертым, пахнущим пылью и камнем. Но это было укрытие.

Такэши рухнул на каменный пол, обессиленный. Страх и адреналин отступили, оставив после себя пустоту и леденящую усталость. Он сидел, обхватив колени, и тщетно пытался остановить дрожь в руках.

Юки стояла у входа, вглядываясь в наступающую темноту. Ее силуэт был напряженным.

— Он близко. Я чувствую его запах. Проклятый, я всегда ненавидела его запах — папоротник и холодная сталь.

Она обернулась к нему. В темноте ее глаза светились слабым фосфоресцирующим светом, как у настоящей лисы.

— Мы не сможем уйти от него. Он старше меня. Сильнее. И он не один. Те солдаты… они помечены его печатью. Они не люди больше. Они куклы, которые видят и слышат то, что он велит.

— Почему? — выдохнул Такэши. — Почему он ненавидит тебя так сильно?

Юки горько рассмеялась. Звук был сухим и колючим.

— Ненавидит? Нет, Такэши. Он не тратит на меня такие сильные чувства. Для него я — пятно на репутации нашего рода. Ошибка, которую нужно исправить. Он всегда был таким… безупречным. Холодным. Правильным. — Она сделала паузу, и ее голос смягчился, в нем появились несвойственные ей ноты усталости и тоски. — А я… я никогда не вписывалась в их «правильность».

Она медленно опустилась на пол рядом с ним, обхватив свои колени. Ее хвосты, обычно такие гордые и пушистые, безвольно упали на землю.

— Мы, кицунэ, живем среди людей веками. Прячемся. Подражаем им. Играем в их игры. Некоторые находят в этом удовольствие. Становятся советниками, жрицами, куртизанками… Я никогда не понимала этой игры. Их мир тесен. Их чувства… плоски. Они боятся всего, что выходит за рамки их понимания. Любят призраков и легенды, но готовы сжечь на костре того, кто хоть чем-то от них отличается.

Она посмотрела на него, и в ее светящихся глазах была бездонная грусть.

— Но и среди своих я тоже чужая. Для них я слишком… человечная. Слишком эмоциональная. Слишком дикая. Они следуют древним законам, скрываются, копят силу, смотрят на людей свысока, как на скот. А я… я видела, как старый самурай делится последним рисом с бездомным щенком. Как мать готова отдать жизнь за своего ребенка. Как влюбленные смотрят друг на друга, зная, что их чувствам не бывать. Это… это было настоящим. Не притворством. Не игрой. Это горело. Так же ярко, как горим мы. И я хотела этого. Хотела почувствовать это на себе. Не притворяться влюбленной, а по-настоящему… сгореть.

Она отвернулась.

— И вот я сгораю. И обрекаю на сожжение тебя. Вот и вся цена моей глупой, детской мечты.

Ее слова повисли в темноте пещеры. Такэши слушал, и его сердце сжималось от боли. Не за себя. За нее. За ее одиночество, которое было куда страшнее его собственного. Он был всего лишь человеком, запертым в мире людей. Она же была изгоем везде.

Он не подумал. Не взвесил риски. Он просто протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была удивительно нежной и горячей.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на него с немым вопросом.

— Ты не ошибка, — прошептал он. — И не пятно. Ты… ты просто Юки.

Он наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Это был не яростный, поглощающий поцелуй, как тогда, под луной. Это было робкое, почти невесомое прикосновение. Вопрос. Просьба о разрешении.

Она замерла. А потом ответила. Ее губы приоткрылись, и поцелуй стал глубже, но все еще медленным, исследующим. В нем не было магии, не было силы, сметающей волю. Было только два одиноких существа, искавших тепло и утешение в ледяной тьме надвигающейся гибели.

Он касался ее лица, ее шеи, погружая пальцы в ее темные волосы. Она позволила ему. Ее руки медленно обняли его за талию, притягивая ближе. Дыхание их смешалось, стало частым и прерывистым.

— Покажи мне, — прошептал он, отрываясь от ее губ. — Покажи мне себя. Настоящую. Не чтобы испугать. Чтобы… чтобы я понял.

Она посмотрела на него, и в ее глазах плескалась буря — страх, надежда, желание. Она медленно кивнула.

В воздухе снова запахло озоном и диким ветром. Ее силуэт в темноте замерцал. Из-под подола кимоно выползли и распушились ее девять хвостов. Они светились мягким, призрачным серебряным светом, освещая пещеру изнутри. Но теперь в них не было той разрушительной, неукротимой мощи. Они были просто частью ее. Прекрасной и пугающей.

Такэши, затаив дыхание, протянул руку и коснулся одного из них. Шерсть была невероятно мягкой и шелковистой. Хвост вздрогнул под его прикосновением, как живой.

Он наклонился и прикоснулся губами к основанию хвоста, там, где он крепился к ее пояснице.

Юки вздрогнула всем телом и издала тихий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Это было самое уязвимое, самое интимное место для ее рода. Прикосновение туда было актом безграничного доверия и невероятной смелости.

— Такэши… — прошептала она, и в ее голосе звучало предупреждение и мольба одновременно.

Но он не остановился. Он целовал основание ее хвостов, один за другим, с благоговением, с которым монах целует священные реликвии. Каждое прикосновение заставляло ее вздрагивать, ее тело выгибалось, а тихое рычание нарастало, теряя всякую человечность, превращаясь в чистый, животный звук наслаждения.

Ее магия, ее сила витала в воздухе, но теперь она не ломала его, а ласкала, окутывала, как теплое одеяло. Она позволяла ему видеть, чувствовать, но не стирала его волю.

Он снял с нее кимоно. Его руки скользили по ее коже, изучая каждый изгиб, каждую выпуклость, каждую шероховатость шрама, оставленного давней враждой. Он касался ее не как богини, а как женщины. Хрупкой, сильной, одинокой и такой же желавшей тепла, как и он.

Она отвечала ему тем же. Ее руки, обычно такие властные и уверенные, теперь дрожали, когда она снимала с него одежду. Ее прикосновения были робкими, исследующими. Она касалась шрамов на