Охота на лисицу - Ада Нэрис

— Невозможно… — выдохнула она. — Они… они должны были…

— Они ничего не смогли сделать, — перебил он ее, его голос окреп. — Ни они, ни твой брат. Никто. Ты говорила, что я твой. Значит, я ничей больше. Только твой. И я пришел за своим.

Слеза скатилась по ее исхудавшей щеке и упала на его руку. Она была обжигающе горячей.

Он наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Это был не поцелуй страсти. Это было дыхание жизни. Глоток воды для умирающего в пустыне. Он вкладывал в него все — свою тоску, свою ярость, свою непоколебимую веру в нее.

И она ответила. Слабо, едва заметно. Ее губы шевельнулись под его губами. Ее рука, худая и легкая, как птичья косточка, дрожа, поднялась и коснулась его лица, как бы проверяя, не мираж ли он.

— Глупый… мой глупый самурай… — прошептала она, и в ее голосе послышался знакомый, любящий укор.

Он помог ей сесть. Ее тело было беспомощным и легким. Она не могла держаться самостоятельно. Печати, наложенные старейшинами, все еще держали ее, высасывая последние силы.

— Держись, — сказал он, оглядываясь вокруг в поисках выхода, слабости в барьере.

— Нет… — она слабо покачала головой. — Не… силой. Их магия… слишком сильна. Нужно… другое.

Она посмотрела на него, и в ее глазах светилось понимание. И решимость.

— Ты должен… отдать мне силу. Свою силу. Свою жизнь. Добровольно.

Он не колеблясь кивнул.

— Бери. Все, что есть. Все, что нужно.

— Это… больно. И опасно. Я могу… забрать слишком много.

— Я не боюсь.

Она медленно кивнула. Ее руки, холодные и слабые, обвили его шею. Он привлек ее к себе, чувствуя, как каждое ее ребро проступает под тонкой кожей.

Их второй секс в этих стенах был иной. Не яростной страстью, не трепетным исследованием. Это был ритуал. Танец двух стихий, пытающихся слиться в одну, чтобы выжить.

Он был донором, источником жизни. Он отдавал ей все — тепло своего тела, энергию своих мышц, пыл своей души. Каждое прикосновение было актом передачи силы. Каждый поцелуй — глотком живой воды для ее иссохшей сущности. Он чувствовал, как слабеет, как темнеет в глазах, но видел, как под его ладонями ее кожа постепенно теплеет, обретая живой перламутровый оттенок.

Она принимала его дар с благоговением и жадностью утопающего. Ее прозрачные, призрачные хвосты начали наливаться силой, обретая плоть, цвет, сияние. Они обвивались вокруг них, но на этот раз не сжимали в экстатическом порыве, а мягко ласкали, впитывая его энергию, передавая ей.

Он видел, как свет возвращается в ее глаза. Как ее дыхание становится глубже, ровнее. Как ее тело, худое и изможденное, наполняется силой, обретая прежние, богинные изгибы.

И тогда случилось обратное. Ее сущность, восстановленная, оживленная его жертвой, хлынула в него обратно. Но на этот раз это было не разрушительное, сметающее все на своем пути пламя. Это был целительный поток, лава, воссоздающая его изнутри. Она не ломала его волю, а вплеталась в нее. Не стирала его личность, а становилась ее частью.

Он чувствовал, как его усталость исчезает, сменяясь новой, незнакомой энергией. Его чувства обострились до предела. Он слышал биение ее сердца как эхо своего собственного, чувствовал вибрацию магии в камнях под собой, видел в темноте, как ясным днем.

Он был больше не просто человеком. Он был не просто ее рабом. Он стал ее продолжением. Ее отражением. Ее chosen one.

Когда они наконец разъединились, в темнице не было больше места тьме. Они оба светились изнутри мягким, серебристым светом. Хвосты Юки сияли во всей своей девятихвостой славе, пушистые и полные силы. Ее глаза горели знакомым золотым огнем, но теперь в них не было ни боли, ни отчаяния — лишь ясная, холодная решимость и безграничная любовь.

Она поднялась на ноги с прежней, хищной грацией и протянула ему руку. Ее прикосновение было твердым и уверенным.

— Теперь мы идем вместе.

Он взял ее руку и поднялся. Его тело было легким и сильным, как никогда прежде. Печати на полу потухли, их магия была сломлена силой их воссоединения.

Они вышли из цитадели Слез и поднялись по бесконечным лестницам наверх, к свободе. Их больше не скрывали. Они шли, излучая такую мощь, что самые темные уголки подземелья озарялись их прохождением.

И когда они наконец вышли на поверхность, под холодный, чистый воздух ночи и свет полной луны, их уже ждали.

Киёмори стоял впереди небольшой группы кицунэ. Их было человек десять. Молодые, с тремя-четырьмя хвостами. Их лица были не бесстрастными, как у старейшин, а напряженными и решительными. В их глазах горел огонь неповиновения.

Киёмори смотрел на сестру, на ее сияние, на ее мощь, вернувшуюся в удвоенном размере. Он смотрел на Такэши, который стоял рядом с ней не как раб, а как равный, как союзник, чье тело вибрировало нечеловеческой силой.

На лице Киёмори не было улыбки. Лишь мрачное удовлетворение.

— Я знал, что выйдешь. — Он бросил взгляд на своих спутников. — Они тоже знали. Они тоже устали от законов, что душат нас хуже любой тюрьмы.

Юки окинула взглядом маленький отряд, и на ее губах появилась легкая, холодная улыбка.

— Мало нас.

— Все великие перемены начинаются с малого, сестренка, — парировал Киёмори. — Старейшины уже знают. Они идут. — Он посмотрел на Такэши. — Готов ли ты, смертный, стать легендой? Или стать прахом?

Такэши обнажил свой меч. Лезвие зазвенело в ночной тишине, отражая лунный свет и внутреннее сияние его самого.

— Я готов защищать то, что мое.

Юки приняла свою истинную форму. Девять хвостов взметнулись за ее спиной, как знамена, сияя ослепительным серебром и рыжим. Воздух затрепетал от мощи.

Она встала спиной к Такэши, прикрывая его тыл. Он почувствовал ее спину своей спиной, ее силу — своей силой. Они были двумя половинками одного целого. Стихией, которую невозможно сдержать.

Из глубины леса, из-за деревьев, стали появляться тени. Много теней. Глаза, горящие холодным огнем. Силуэты с множеством хвостов. Старейшины и их верные слуги вышли на охоту.

Юки повернула голову, и ее губы почти коснулись его уха.

— Готов, самурай?

Такэши принял боевую стойку, его глаза не отрывались от надвигающейся тьмы.

— Всегда.

И охота началась.