(не) Желанная. Сапфировая герцогиня - Ирэна Рэй

— Не беспокойтесь, дора. Слуги в этом доме преданы и не болтливы.

— Очень на это надеюсь.

Глава 7

Солнце медленно садилось за купола церквей на противоположном берегу Данара, алые сполохи заката отражались в огромных витражных окнах Большого Тронного зала.

Обычно важные государственные церемонии проводились в Среднем и Малом залах, но для торжественного чествования победителей Саграннской кампании распахнули двери Большого.

На возвышении на двойном троне восседали Их Величества. Фердинанд в чёрных, расшитых золочеными нитями одеждах, выглядел очень важным и безмерно довольным собой. Катарина в тяжёлой бархатной мантии и с короной, венчающей высокую прическу, была как всегда печальна и оттого ещё прекраснее.

Сбоку от трона располагалось кресло кардинала, но на Дорака Риченда старалась не смотреть. Этот человек по-прежнему её пугал.

Взгляд Риченды скользнул дальше и встретился с тёмными цепкими глазами капитана личной королевской охраны Лионеля Савиньяка. Герцогиня поспешила отвернуться, благо в этот момент с ней заговорил кансилльер.

Штанцлер выглядел слегка растерянным, впрочем, как и все остальные, кого Риченда встретила во дворце. Она могла поклясться: положение герцогини Алва обсуждали не менее активно, а, возможно, даже более, чем триумфальную победу её супруга.

— Порой мне кажется благом, что ваш отец почил так рано и не дожил до дня, когда вы вынуждены были стать женой его убийцы, ни до этого… — Штанцлер чересчур картинно вздохнул и, глядя на Риченду, покачал головой: — Не о таком внуке он мечтал. Какой удар для вашей семьи.

— Господин Штанцлер, — прервала его Риченда, не желая слушать уничижительные высказывания ни о своём отце, ни тем более о своём ребёнке.

Что-то изменилось. Риченда не сразу это поняла, но ощущала, как внутри неё происходит какая-то кардинальная перемена. Ей так долго твердили о том, кто друг, а кто враг, что она безоговорочно принимала на веру всё сказанное. Вот только правда оказалась не так однозначна.

Отец говорил о чести и спасении Родины, однако это не мешало ему уподобляться врагам, действуя их же методами; матушка лгала о дуэли, на которой каждый участник имел равные шансы; Катари, прикидываясь подругой и благодетельницей, настраивала против Рокэ, не потому что желала добра, а лишь из ревности; Штанцлер на правах друга семьи давал советы, но всё, чего на самом деле хотел — знать, что происходит в особняке Ворона.

Получалось, что самые, как ей казалось, близкие люди всю жизнь её обманывали, и только Алва, от которого она не ожидала ничего, кроме зла, оказался единственным, кто не только не лгал ей, но и помогал всякий раз, когда она нуждалась в помощи, а все прочие, называющиеся друзьями, отворачивались от неё.

И как бы парадоксально это ни звучало, но именно Рокэ был едва ли не единственным, кому Риченда доверяла. И от него она сейчас ждала ребёнка.

“Это ли не знак свыше?” — спрашивала себя Риченда. Быть может, пришла пора прекратить семейную вражду, что длилась не одну сотню лет? В ребёнке, которого она носила под сердцем, текла кровь и Окделлов, и Алва, и Риченда не могла даже подумать о том, что её сыну или дочери придётся выбирать, чью сторону принять.

— Теперь моя семья это не только Окделлы, но и мой муж, и мой ребёнок, — решительно заявила Риченда тому, кого так долго считала другом. — В нём течёт кровь обоих родов, и он положит конец вражде между Окделлами и Алва.

— Что ж… — кансилльер на секунду замешкался, посмотрел на Дорака, потом снова на неё, явно раздосадованный. — В таком случае — ещё раз примите мои поздравления, герцогиня Алва, — Штанцлер поклонился и отошёл в сторону.

Генерал-церемониймейстер ударил жезлом об пол и по залу прокатилась волна оживления. Заиграл гимн «Создатель, храни Олларов», и золочёные двери Большого Тронного зала распахнулись. Риченда замерла, пытаясь унять бешеный стук собственного сердца.

По белоснежной ковровой дорожке, устилающей паркет Тронного зала, Рокэ красивым упругим шагом невозмутимо прошествовал к трону, не обращая внимания на устремлённые на него взгляды.

В чёрном парадном маршальском камзоле, с двухцветной лентой через плечо, в белом плаще с гербом Олларов, развевающемся при каждом его шаге, Ворон был великолепен! Он смотрел прямо перед собой, на застывшем, похожем на маску лице не отражалось ни единой эмоции.

Герцог преклонил колено перед сюзереном и теперь смотрел на него снизу вверх, но даже в таком положении не утратил ни капли гордости и достоинства.

— Мы, Фердинанд Второй, — торжественно начал король, — награждаем Рокэ Алву, герцога кэналлийского и марикьярского, орденом Святой Октавии.

Катарина грациозно поднялась со своего места, медленно спустилась по пологим ступеням. Две фрейлины подали Её Величеству лежащий на алой бархатной подушечке орден — синюю ленту с бриллиантовой звездой, и Катарина надела её на шею возлюбленного. Ресницы королевы дрогнули, щёки налились румянцем, она наклонилась к Рокэ и поцеловала его в лоб.

Риченде захотелось отвернуться, но она заставила себя и дальше смотреть этот спектакль.

Алва всё с тем же непроницаемым выражением лица поцеловал сначала край белоснежного платья Катарины, а затем коснулся губами тонких пальцев королевы.

Риченде показалось, что рука Катари оставалась в его ладони дольше положенного. Риченда не хотела думать, что это желание Рокэ, но в груди упрямо шевельнулось что-то, напоминающее ревность. Выгоняя из сердца пробравшиеся туда сомнения, герцогиня стиснула в руках веер и натянула на лицо улыбку.

Когда Катарина вернулась к законному супругу, музыканты на верхней галерее заиграли «Талигойскую звезду», а во дворе дали пушечный залп.

Церемония подходила к своему завершению, триумфатору оставалось произнести короткую речь, но Фердинанд вдруг поднялся с места и всё тем же торжественным голосом заговорил о том, что Первого маршала ожидает ещё одна награда.

Ею оказался висевший за троном меч Раканов — древняя реликвия, принадлежащая когда-то истинным правителям Золотых Земель.

Король собственноручно вынул его из ножен и вручил Алве. Принимая символ славы и величия древней Талигойи, Рокэ повторил клятву Первого маршала, данную им пять лет назад при вступлении в должность:

— Ваше Величество, моя кровь и моя жизнь принадлежат Талигу и его королю!

Фердинанд открыл было рот, но не успел произнести ни слова. С улицы раздался пронзительный многоголосый крик, совсем не похожий на здравицу в честь победителей, а в следующий миг после него громко ударил набатный колокол.

Завизжала какая-то дама, и в образовавшейся