Остров порока и теней - Кери Лейк

Но отказать ему — значит оставить уборщика вытирать уже два разорванных черепа.

— Трое мужчин, — продолжает Хулио. — Сейчас они укрываются в безопасном доме недалеко от Хьюстона. Ты должен устранить двоих и привезти третьего сюда.

— Транспорт?

— Да. Значит, тебе придётся купить машину. Все расходы, разумеется, будут оплачены.

— А третьего нужно оставить в живых?

— Да. Это личное дело моего работодателя. Он хочет чуть больше изящества, чем обычное «найти и устранить».

Его работодатель — некий таинственный капо картеля Матаморос, который, по слухам, живёт в роскошном охраняемом особняке где-то в Мексике и никогда не покидает его. Я никогда не встречал его лично, но по его приказу люди умирают жестоко.

— Ты хочешь сказать, что во мне уже нет прежней страсти?

Хулио усмехается и делает глоток.

— Я бы никогда не оскорбил твоё художественное самовыражение, но этот человек… он заслуживает более божественного наказания. Убери остальных двоих и не беспокойся о зачистке, но третьего привези ко мне. — Он проводит пальцем по стволу пистолета, лежащего на его бедре, его взгляд теряется в мыслях. — Не уклоняй моё сердце ко злу, чтобы совершать беззаконие с людьми, делающими неправду; и не дай мне вкушать их лакомства.

Наверное, цитата из Библии. Какими бы жестокими они ни были, картель чрезмерно религиозен и суеверен. Они вырвут человеку язык за неуважение к Господу с той же уверенностью, с какой убьют за кражу.

— Мой брат был священником. Я тебе когда-нибудь говорил?

— Нет.

Я знаю Хулио с восемнадцати лет, и он был чем-то вроде отцовской фигуры после того, как мой отец исчез. Жестокой, иногда непредсказуемой. Но я не могу сказать, что знаю о нём что-то личное.

— Он выходил из церкви после поздней мессы, когда подъехала машина и расстреляла его на лужайке. Я тогда ещё не был полностью в Матаморосе, но помню ту ночь, когда те люди, что его убили, стояли передо мной на коленях. С кляпами во рту. С руками за спиной. Я чувствовал присутствие брата так сильно, будто он просил меня пощадить их и отпустить.

— И ты отпустил?

Он качает головой, всё ещё глядя в пустоту.

— Я убил многих людей в своей жизни, но никто не страдал так, как те трое. С помощью местной ведьмы я сделал так, чтобы их души никогда не были спасены.

Суеверия, как я и говорил. Какой ещё современный преступник нанимает ведьму, чтобы освятить убийство?

— Они это заслужили.

— Возможно. — Он поднимает взгляд на меня. — Я понимаю, что прошу многого, но ты единственный, кому я доверяю это дело. Лучший. Жаль, что ты так хорош в цифрах, иначе я бы чаще пользовался твоими услугами.

Только благодаря моим отношениям с Хулио мне удалось перейти на работу с отмыванием денег, иначе картель заставил бы меня работать до самой смерти. Им всё равно. Я всего лишь ещё один слой защиты для босса.

Хулио смотрит на человека, продолжающего истекать кровью на ковёр.

— Он бы всё испортил, и началась бы война. Так что я считаю это большим одолжением для себя.

Он говорит это так, будто отказ — не вариант. Прямо передо мной лежит доказательство обратного — с пустыми глазами, которые ещё недавно, вероятно, представляли, как кого-то выебать.

Из этой жизни не уходят. Уход — это предательство. А за это наказывают так, что даже у закалённых преступников переворачивается желудок. Мне повезло, что мне дали шанс сменить роль. У большинства его нет. Напоминание быть благодарным, когда просят об одолжении.

— Я возьмусь за это.

— Молодец. — Он поднимает стакан и допивает. — А что насчёт ковра? Что думаешь насчет более темного оттенка?

ГЛАВА 4

Селеста

Целься в брюхо.

Прижавшись к прицелу, я совмещаю перекрестие с боком волка. Даже с расстояния чуть меньше двухсот ярдов я различаю блеск крови Нойи, всё ещё мерцающей на угольно-чёрной шерсти чудовища. Я выманила ублюдка, оставив в лесу, где нашла её, куски уже вывалившихся внутренностей моей собаки, надеясь, что это привлечёт волка обратно. И ещё тот волчий манок из коровьего рога, который я нашла в заброшенной засидке несколько лет назад.

Я слышала, что чёрные волки обычны на севере, но это моя первая встреча с таким. Слёзы размывают зрение, расширяя мой взгляд на зверя, и я провожу рукой по глазам, стирая влагу, прежде чем снова сосредоточиться на прицеле.

Целься в брюхо.

Картины изуродованного тела Нойи прокручиваются у меня в голове. Почти всю ночь, потому что я даже не стала пить таблетки, так была одержима мыслью встать пораньше и найти этого чёртового волка. Воспоминание о моей мёртвой собаке подпитывает меня, разжигая ярость где-то глубоко в груди. Так много крови. В её шерсти. На земле. Она покрывала мои руки, когда я подняла её голову к себе на колени, будто ей ещё нужен был такой комфорт.

Я обвиваю пальцем спусковой крючок, удерживая стрелу неподвижно.

Сзади по снегу раздаётся хруст шагов.

Быстрее.

Вдох.

Выдох.

Нойя.

Я нажимаю на спуск, и вспышка движения на периферии — единственное предупреждение, прежде чем ствол арбалета резко уходит вверх. Стрела разрезает воздух. Стая птиц взмывает из крон деревьев над головой, крича и хлопая крыльями.

Волк уносится в густую чащу.

Ярость поднимается к горлу, когда я смотрю через заснеженный склон туда, где стоит Расс.

— Какого хрена ты творишь?

Согнувшись, он упирается руками в колени, тяжело дыша. Под шестьдесят пять и так бьёт по его телу, но он никогда не верил в то, что тело — это храм, и потому последние годы обращался с ним скорее как с разваливающимся трейлером.

— Говорил тебе… миллион… раз.

Каждое слово прерывается нехваткой дыхания, но всё равно звучит этим плоским, гнусавым тоном.

Как у северянина.

И я ненавижу, что звучy так же, как он.

Мой прежний акцент был первым, от чего я избавилась, когда мы приехали сюда, потому что всё, что было частью меня, больше не имеет значения. Понадобились месяцы практики, чтобы избавиться от него, только чтобы заменить южную протяжность на этот отвратительный среднезападный говор. И ради чего? Всё равно не осталось никаких следов моего существования из прошлой жизни. Никто не знал,