Не будите во мне... некромантку - Ника Калиновская

— Хозяйка может воспользоваться ночным зрением. Хозяйка раньше умела… — с намёком произнёс мой верный каряжистый спутник.

Ага. Вот только я — не она. И понятия не имею, как этот внутренний фонарик включается. Может, щёлкнуть каблуками три раза? Или прокричать «светус-зажгисус»? Увы, инструкция по пользованию чужим телом, как и ожидалось, прилагаться отказалась.

Я шла по узкой тропинке следом за своим молчаливым провожатым, стараясь ступать как можно тише — сама не знала зачем. Вряд ли мы могли кого-то испугать, разве что ежей или себя. Гроги двигался размеренно, с такой уверенностью, будто всю жизнь ходил по ночам на кладбище… хотя, возможно, так оно и было.

В сгущающихся сумерках всё сливалось в одно большое пятно, где тени превращались в силуэты, а кусты — в нечто подозрительно живое. Я видела только очертания предметов, но и этого было достаточно, чтобы понять: мы вышли из глухих зарослей и приближались к более обжитым местам. По одну сторону от тропинки простирались поля, скорее всего пшеницы — золотистые колосья едва шевелились на ветру, шелестя в такт моим шагам. По другую — грядки с чем-то зелёным и, кажется, даже репой. Ну, конечно… Вот откуда Гроги тащил припасы. Только я благоразумно не стала задавать этот вопрос вслух. Мало ли, вдруг оно тут называется "реквизиция", и всё по закону… местному.

Тем временем мы добрались до окраины деревни. Тут уже было темно, как в подвале без окон, но кое-где на улицах всё ещё горели тусклые огоньки — то ли фонари, то ли свечи за окнами домов. Я шла медленно, продолжая оглядываться по сторонам, пока вдруг не запнулась за какой-то коварный корень, торчавший прямо посреди тропы. Нога поехала, сумка резко дёрнулась, и я, взмахнув руками, едва не нырнула лицом вперёд. На удивление, удалось удержаться на ногах, пусть и с сердцем где-то в горле.

— Уфф… — шумно выдохнула, выпрямившись и даже не удержавшись от того, чтобы грозно потрясти кулаком в сторону наглого корня, который без зазрения совести решил устроить мне подножку. Земля, конечно, мать родная, но иногда у неё характер совсем не подарок.

Гроги, разумеется, не обратил ни малейшего внимания на мой миниатюрный позор. Каряжистый помощник шагал вперёд с тем самым непоколебимым упорством, какое можно ожидать от живого мертвеца, которого ничто не трогает, не волнует и не отвлекает. Хоть бы раз оглянулся, проверил, не отстала ли я, — нет, фигушки. Лидер ночных прогулок, да и только.

Спустя какое-то время мы свернули с главной тропы, обогнув край деревенской улицы, где ещё теплились фонари. Свет остался позади, и с каждым шагом становилось всё темнее, всё тише, всё… зловещее. Пахло увяданием, мокрой листвой и чьим-то заброшенным участком жизни.

И вот оно. Место, куда бы мне очень не хотелось попадать, особенно в такое время суток и в такой компании. Кладбище.

Деревенское, с неровным забором, местами заросшим вьюнками, с перекошенными крестами, каменными плитами, что то и дело выглядывали из земли под разными углами, словно покойники решили немного поиграть в геометрию. Оно раскинулось перед нами во всей своей… готической красе, если можно так выразиться. Словно на открытке, которую художник рисовал дрожащей рукой и при свете свечи, вдохновляясь страхами детства.

Я остановилась на секунду, сглотнула. Ноги немного налились свинцом.

— Прекрасно, — пробормотала. — У кого-то вечер кино, а у меня — ночная прогулка по обители мертвецов.

Глава 4. Подними, говорят, покойничка, он тебе на все вопросы и ответит…

Мы миновали заросшую оградку, за которой начинались первые ряды покосившихся памятников, и шаг за шагом оказались внутри — в самом сердце старого кладбища. Земля под ногами была мягкой, местами пружинила, а кое-где, наоборот, становилась твёрдой, будто каменной. Воздух пах сыростью, гниющим мхом и... чем-то ещё, таким, что лучше не нюхать слишком внимательно.

Гроги шагал вперёд с той же деловой неумолимостью, не сбавляя темпа. Его костлявые ноги — в буквальном смысле — двигались между надгробий ловко и безошибочно, как будто он не просто знал путь, а буквально чувствовал его нутром. Может, оно у него и отсутствовало, это нутро, но уверенность в движениях была железобетонной. Иногда он сворачивал в сторону, словно отмечая какие-то ориентиры, понятные только ему одному.

Я шла следом, стараясь не нарушать молчание. Просто ступала туда, куда ступал мой каряжистый путеводитель, и вовремя обходила подозрительные ямки, выпуклые корни и особенно упрямые могильные плиты. Казалось, если я сейчас что-то скажу — пусть даже тихо, — то потревожу не только его концентрацию, но и чьё-то зыбкое посмертие.

Время тянулось странно, будто растягивалось между шагами. С каждым поворотом памятники становились старее. Надписи выцвели или были стёрты временем, камни покрылись мхом и трещинами, а некоторые и вовсе наполовину ушли под землю, будто устав быть напоминанием.

Мы продвигались всё глубже, туда, где уже давно не ходили живые. Где фонари даже в былые времена, скорее всего, не добирались. Где тишина была не просто звуком, а полноценной атмосферой. Я понимала: мы пришли туда, где начинается что-то важное или даже скорее опасное. А может, и то и другое.

Темнота к этому моменту окутала всё так плотно, что казалось — шагни чуть в сторону, и растворишься в ней без следа. Лишь редкие пятна светло-серого — отблеск далёких фонарей на выщербленных плитах — напоминали, что мир всё ещё существует. Воздух тут был не просто прохладным, он был старым, как будто веками не двигался. Сырой, плотный, он ложился на плечи тяжёлым грузом и лез в лёгкие.

Мы приближались к сердцу заброшенной части кладбища, где надгробия стояли криво и косо, словно устав от собственного вечного долготерпения. Одни сползли набок, другие едва торчали из земли, как вынырнувшие из забытия имена. Некоторые и вовсе были обезличены — камень, мох да росчерк трещин, как остаток чьей-то судьбы.

И вдруг Гроги, до сих пор шагавший уверенно и молча, остановился. Его каряжистая фигура замерла возле одного из памятников, не отличавшегося внешне ничем особенным — такой же накренившийся, серый, с крошкой по краям. Он вытянул свою сухую ладонь и бережно, почти нежно, приложил её к плите.

— Хозяйка часто здесь много думала, — произнёс мой проводник, не глядя на меня.

Я подошла ближе, прищурившись в темноте, пока взгляд не зацепился за вырезанные в камне буквы.

— "Мирана Марийская", — прочла я вслух… и сердце будто провалилось в пятки.

Это имя… Я уже