Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

трещинах, с тёмными ободками въевшейся грязи вокруг ногтей. Я зачерпнула отвар, растёрла между её ладоней — и появилась пена. Лёгкая, скользкая, чуть зеленоватая. Мора смотрела на свои руки, как на чудо. Грязь отходила, вода в миске темнела, а кожа становилась чистой — впервые за долгое время по-настоящему чистой. — Чудеса... — прошептала она. — Не чудеса, а мыльный корень, — сказала я. — В лесу растёт. Теперь будем им мыться. И посуду мыть. Руки хотя бы.Тим, разумеется, тут же сунул свои лапы в миску. За ним — Рута. Даже Ивен, который старательно делал вид, что ему это неинтересно, подошёл и молча ополоснул руки. Вода после него стала почти чёрной — бедный парень целыми днями таскал дрова и копался в земле. — Смотри, — Тим показал мне свои мокрые ладони. — Они скрипят! — Это хорошо, — засмеялась я. — Значит, чистые. Вечером того же дня, управившись с ужином, я села у очага и задумалась. Мыльный корень — это здорово. Но одежду им не отстирать. Для стирки нужно что-то посильнее. И я знала что. Щёлок. Обычный древесный щёлок, который варили ещё мои предки в русских деревнях. Я помнила, как бабушка рассказывала: брали золу из печи, заливали кипятком, настаивали — и получалась щелочная вода, которая разъедала жир и грязь. Никакой магии — чистая химия, доступная любой крестьянке с печью. А золы у нас сколько угодно. На следующее утро я взялась за дело. Сначала аккуратно выгребла золу из очага — самую верхнюю, самую чистую, без углей и крупных кусков. Зола была лёгкая, почти невесомая, серо-пушистая, и пахла холодным костром — сухой, минеральный запах, от которого щипало в носу. Я завязала лицо тряпкой, чтобы не вдыхать едкую пыль, и просеяла золу через старую тряпицу. — Что ты опять затеяла? — спросила Мора. Она уже привыкла, что от меня в любой момент можно ожидать чего-то странного. — Щёлок, — ответила я. — Для стирки. Чтобы не руки в кровь о песок, а как люди. Я вскипятила воду в чугунке и медленно, тонкой струйкой залила золу. Она зашипела, и по комнате поплыл влажный, щелочной, чуть едкий запах. Я помешивала смесь ложкой, наблюдая, как вода темнеет, становясь мутно-серой, а потом накрыла миску чистой тряпкой и оставила настаиваться. — И долго теперь? — спросил Тим. Он крутился рядом, пытаясь засунуть нос в миску, и я легонько шлёпнула его по макушке. — Несколько часов. Лучше до завтра. Будет крепче. Но уже к вечеру я не выдержала. Жидкость отстоялась, стала почти прозрачной, с желтоватым оттенком. Я осторожно слила верхний слой в другую посудину и попробовала пальцем — скользкая, мыльная на ощупь. Получилось.Для пробы я взяла старую тряпку, которой Мора вытирала стол, — серую, засаленную, с въевшимися пятнами от похлёбки. Окунула в щёлок, потёрла между костяшками пальцев — и грязь начала отходить. Не так быстро, как от стирального порошка из моего мира, но гораздо, гораздо лучше, чем от холодной речной воды или песка. Я тёрла и тёрла, чувствуя, как щёлочь слегка пощипывает кожу, и ткань постепенно светлела. — Работает, — сказала я вслух. — Мора, смотри. Мора подошла, потрогала мокрую тряпку, посмотрела на свои пальцы — чистые, без серого налёта. На лице её медленно расцвела улыбка — одна из тех редких улыбок, от которых вокруг глаз собираются морщинки, а в самих глазах появляется что-то светлое. — Из золы... — прошептала она. — Надо же. Всю жизнь золу выбрасывали, а тут... — А тут такая штука, — кивнула я. — Теперь стирать будем. Завтра покажу, как с кипячением. После ужина я взялась за то, с чего, собственно, начался мой день — за солому. Мора выделила мне старую мешковину, и мы с Тимом отправились на ближний луг. Серпа у нас не было, поэтому я рвала траву руками — выбирала самую мягкую, самую сухую, без колючек и репьёв. Пальцы быстро покрылись мелкими порезами от осоки, но я не обращала внимания. Тим бегал вокруг, таскал мне охапки тимофеевки и пырея, и через час мы вернулись домой с целой горой пахучей, ещё тёплой от солнца травы. — Теперь её надо высушить, — сказала я, раскладывая траву тонким слоем у очага. — Чтобы не прела. Мора кивнула. Она уже не спорила, не задавала лишних вопросов — просто смотрела и запоминала. Ивен помог мне вытряхнуть старую солому из Тимовой лежанки и моего топчана. Труха полетела во все стороны, Тим чихал, Рута смеялась — поднялась весёлая кутерьма, какой этот дом, наверное, не видел давно.Когда новая трава подсохла и мы набили ею постели, я легла на топчан и замерла от удовольствия. Пахло лугом, летом, мёдом. Солома была мягкой, упругой, она не кололась, а обнимала — и я вдруг почувствовала, как сильно устала за эти дни, и какое это счастье — просто лечь на чистую, свежую постель. — Ну как? — спросила Мора. — Как на перине, — честно ответила я. Тим уже спал, зарывшись носом в траву. Рута устроилась рядом с матерью, свернувшись клубочком. Ивен сидел у двери и, кажется, впервые за долгое время не хмурился. — Верба, — позвал он тихо. — А? — Ты правда после горячки другая стала. Я сначала думал — притворяешься. А теперь... — он замолчал, подбирая слова. — Ты как будто старше. И умнее. И знаешь всё. Я усмехнулась про себя. Если бы ты знал, Ивен, насколько старше. Но вслух сказала другое: — Горячка разная бывает. Иногда она ломает, а иногда... прочищает мозги. Ивен кивнул — кажется, объяснение его устроило. Я закрыла глаза и стала слушать, как потрескивает очаг, как дышат спящие, как шуршит за стеной ветер. А потом — уже знакомый тихий шорох. Кто-то крался в соломе, перебирал лапками, возился. Я улыбнулась. — Доброй ночи, — прошептала я. Шорох на секунду затих, а потом возобновился — как будто невидимый квартирант ответил мне тем же. Засыпала я с чувством тихой, спокойной радости. День прошёл не зря. У нас теперь есть мыльный корень и щёлок — а значит, чистое тело и чистая одежда. У нас есть свежая солома в постелях — а значит, здоровый сон без кашля. У нас есть грибы и травы — а значит, завтрашний обед будет чуть сытнее. Я ещё не знала, какие трудности ждут впереди. Но здесь, в темноте бедного покосившегося