Хегг. (не) Злодей для шестой сестры - Лолита Моро

Высокие, почти как я, страхоилы. Трое. Кожа чёрная. Проходя мимо, принюхались. Не взяли. Рыкнули и пошли дальше. Время шло. Ряды оборванцев на продажу редели. Я, как стоял на этой выставке, так и остался. Вонял я фантастически мерзко, на всю округу. Дерьмом и старым потом. Местные покупающие рожи глядели на меня с равнодушным отвращением. Какие циркачи? Я здесь близко не уловил ничего похожего. С моим ростом и плечами не про всякую дверь я внушал откровенный страх покупателям. Кто захочет купить такого опасного работника в хозяйство? Рудники — моё все.

К тому же, людскую расу здесь явно не жаловали. Почуяв во мне под коркой грязи человека, местные рыкали или хрюкали с отвращением. Нет, охотников иметь меня рядом не находилось. Зачем? В рудниках всяко проще держать в узде.

Поток интересующихся поредел и закончился. Солнце перевалило за полдень давно. После того, как кто-то сзади умер на солнцепёке, конвой разрешил пленникам сесть. Передали по цепочке ведро с водой. Пока дошло до меня, воды осталось на палец. Смердела она после стольких морд невыносимо. Я залпом опрокинул в себя эту дрянь.

— Сюда, господин! Сюда!

Я узнал голос. Лохматая вонючка! Попытался разобрать изображение под веками. Собака, не самая большая, тащит за полу круглого как колобок. Кого? Без понятия. Колобок в платье до пола. С чёрной короткой бородкой. Не катится. Идёт.

— Всеблагая! Какое чудовище! Флинт! Ты сошёл с ума! Зачем он нужен такой? — тонкий, слегка растягивающий гласные голос.

— Ты не понимаешь! Болл! Он очень сильный. Он нёс меня на себе три дня. Без еды и питья. Его же в рудники загребут. А у нас он будет ящики таскать, всю тяжелую работу свалим на него. И потом. Он такой же, как ты.

— Какой? — опешил колобок.

— Человек, — гордо сообщил лохматый Флинт.

— Ну этим ты меня не обрадовал, — нахмурился тоже человек.

Он встал напротив меня на хорошем расстоянии. Приближаться не рисковал. Махнул охраннику, чтобы подошёл. Непроницаемо-черными глазками водил по моей фигуре, прячась за спиной страхоила с кнутом в когтистой лапе.

— Почему глаза закрыты? — неожиданно мягким глубоким тенором проговорил толстяк.

Вдруг дошло до меня: я слышал разговор его и собаки внутри себя. В башке. Считается, что внутренней речью среди людей могут владеть только благородные и их полукровки. Я хмыкнул: интересно, кто из этих двоих благороднее? И Флинт снова не сдал меня. Ладно.

— Солнце. С рассвета здесь, — прохрипел я.

— Встань. Я хочу на тебя посмотреть, — велел толстяк. Тоном человека, привыкшего, чтобы его приказы исполнялись.

Но как он колыхался внутри себя! Весь исходил сомнением. Когда я поднялся во весь рост, этот круглый мягкий человек испытал реальный шок. Все его страхи вывалились мне в башку. Ужас! Хёгг! Как можно так бояться? Каких только вариантов собственной смерти не пронеслось из его мозга в мой. Вот это фантазия! Заговорить с ним, что ли?

— Нет! — в ужасе вырвалось у тенора.

— Да! Да! Да! — грубым голосом лаял Флинт.

— Никогда! — замахал лапками толстяк.

Охрана ржала на весь рынок.

— Берите, господин. Совсем дёшево отдаю. Всего один империал! — хозяин мчался с другого конца площади. Тоже толстый, с красной бородой, в белом полотняном платье.

— Не-е-ет! Всеблагая! Никогда!

Прикрыв зачем-то голову руками, бросился удирать один толстяк. Другой за ним. Так они бегали вокруг меня в развевающихся белых юбках и платках, как два бородатых привидения. Следом носился Флинт и лаял без умолку. Охрана по периметру растопырила руки. Не давала толстому Боллу сбежать с рынка без покупки.

— Четверть жёлтой монеты! Ниже не бывает. Рудничная цена! — заорал торгаш, хватаясь за жирное горло.

— Четверть? — внезапно встал на месте покупатель.

Неужели купит? Я был поражён. Я же пережил его ужас при виде меня! Но. Когда катит такая скидка, кто сможет устоять?

— Продано! — заорал краснобородый. Они ударили по рукам.

ГЛАВА 11. Новый дом

лейтенант Хегг

— Как же мы тебя поведём? — раздумчиво проговорил мой хозяин.

— Колодки — собственность компании, — сообщил продавец.

Страхоил снял с меня цепь.

— Давай наденем на него мой поводок! — пролаял Флинт.

— Веревку хоть оставьте!

— Веревка — собственность компании, — объявил жирный с красной бородой. Пошёл со своей охраной дальше.

Мы остались втроём. Я разминал натертые кисти. На шее неприятно саднила свежая рана. Да сколько их у меня.

— Какой ты вонючий! М-м-м, красота! — лохматый приятель сладострастно обнюхивал мои колени. Сапоги я не снимал ни разу. Страшно даже представить, что там с моими ногами.

— Пошли. Что стоим? Кого ждём? — велел я и пошёл первым к выходу из невольничьего рынка. По памяти.

Солнце зашло. Под веками опустилась тьма.

— Лохматый, веди, — приказал вслух.

— Так ты ещё и слепой, — сокрушенно вздохнул толстяк. Расстроился, что не выбил скидку побольше. Переплатил.

— Только ночью, — успокоил я.

Пёс прижался головой к моему бедру и вёл меня пока довольно удачно.

— В паланкин я тебя не пущу! Иди пешком, — проворчал Болл, шурша юбками и какими-то ещё тряпками.

Обойдусь. Взялся за деревянную ручку носилок. Кто-то рядом спокойно подвинулся, уступая мне место.

— Всеблагая! Эт-то ещё что? — крик. Голос поразительно похожий на внутренний говорок толстяка. Только снаружи. — Где ты взял это чудище, несчастный?

Флинт удрал, бросив меня на расправу орущего. Я сделал короткий невидящий шаг в сторону от носилок. Застыл. Старался невольно сгорбиться, чтобы выглядеть поменьше.

— Не кричи, моя радость. Ну купил. Флинт, бродяга, меня уболтал. Да и скидку работорговец сделал огромную. Бесценок за такого здоровенного раба. Полуимпериал всего.

Молодец. Своего нигде не упускает толстяк.

— Почему он стоит как столб? Он какой расы?

— Человек, по слухам.

— Выглядит, как кусок дерьма. Здоровенный. Хороший рост.

— Он не видит в темноте.

— Интересно. Ладненько. Надо бы его помыть. Кто поведёт?

Тут снова возник возле бедра Флинт. Настойчиво тыкал мордой, ведя налево. Правильная сторона. Дышать определенно стало легче. Запахло водой, цветочным маслом. Гигиеной.

— Скидывай все, оборванец, — усталый взрослый мужской голос и тормозящий жест рукой в грудь.

Я повиновался. Снял заскорузлую одежду. И. Хёгг, слава тебе! Сапоги. Остался в чем мать родила. Шершавая ладонь толкнула в спину. Сделал несколько шагов. Мокрые плиты под зудящими подошвами ног. Горячая вода обрушилась на мою голову. О! М-м-м! Вот оно счастье! В ладонь вложили кусок настоящего мыла. В другую какие-то грубые волокна.

— Мойся, слепой. Умеешь?

Я рассмеялся. Вода с моей грязной кожи попала в рот. Вот гадость! Я отплевывался. Драил себя жесткой ветошью до остервенения. Все мыло извёл. До гребаного слепого перехода по здешней земле я славно