Павшая святыня - Мила Кейн

кладку, не заботясь о том, что снег мочит его черную сутану. У него был поразительный профиль. А сам мужчина был высокий и невероятно широкоплечий. Он спокойно курил, не обращая никакого внимания на пронзительный вой пожарной сигнализации над головой. Задрав чёрный рукав, он почесал предплечье, открывая тёмные татуировки, густо покрывавшие кожу. Кажется, одна была и на шее.

Татуировка на руке пугала. Лицо без глаз — лишь глубокие, темные провалы. Казалось, они смотрят прямо на меня.

Он совершенно не походил на священников, которых я встречала раньше. От него исходила аура насилия, прилипшая к нему, как вторая кожа. Он не просто носил ее — он и был этой аурой. Мрачный, с длинными вразлет бровями, такими же черными, как и его волосы. Густая щетина покрывала нижнюю половину лица, подчеркивая сильную челюсть и жесткие линии точеных скул. Тёмные глаза были удивительно выразительными. Тёплые, цвета сепии, они казались такими глубокими, что, задержи на них взгляд чуть дольше, и утянут тебя за собой.

Пока остальной персонал лечебницы метался по двору позади нас, пытаясь успокоить пациентов, этот мужчина курил, прислонившись к стене, всем своим видом показывая, что ему будет абсолютно плевать, если всё здание сгорит дотла.

Снег кружился, затягивая небо белой пеленой. Пожарная сигнализация надрывалась, а мужчина с татуировками в рясе священника повернулся в мою сторону, стряхивая пепел сигареты на заснеженную землю.

На секунду, когда наши глаза встретились, его взгляд показался черным как ночь.

Демон. Дьявол. Он наконец пришел за тобой.

— Тс-с, не будь грубой, — пробормотала я.

Мужчина замер и смерил меня взглядом.

Он склонил голову набок; его глаза неспешно скользнули от моей макушки до самых пят в медленном, лениво изучая.

Сигнализация над головами наконец-то смолкла, и внезапная тишина оглушила, словно крик.

— Так, все возвращаемся внутрь!

Монахини пытались собрать разбредшихся пациентов.

Незнакомец пристально наблюдал за мной.

— Тебя зовут, заблудшая овечка, — тихо произнес он. Его глубокий голос, казалось, был высечен из камня... нет, не просто из камня. Из серы.

Дьявол.

Словно услышав мои мысли, его пухлые порочные губы изогнулись в ухмылке.

А затем, когда я подумала, что мужчина не может быть еще более пугающим, он поднес тлеющий кончик сигареты ко рту и затушил его о свой язык, не переставая ухмыляться.

Я развернулась и побежала.

3. Катарина

В ту ночь сон вернулся. Может, из-за дьявола, которого я видела во дворе «Святой Обители», или потому, что я два дня не принимала лекарства, но, чем бы это ни было вызвано, выносить кошмар оказалось почти невозможно.

Во сне всегда плакал ребенок. Казалось, плач доносится из соседней комнаты, но когда я туда заходила, звук исчезал, отодвигаясь всё дальше и дальше.

Во сне я была заперта в «Святой Обители», но ни одна дверь не открывалась, а все окна были заколочены. Откуда-то тянуло дымом, но я не понимала откуда. Мимо проносились люди, но никто не останавливался, чтобы объяснить, что происходит. Я пыталась найти пожар или ребенка, но просто переходила из одной пустой комнаты в другую.

Этот сон снился мне так давно, что я не ожидала никаких изменений.

Но в этот раз я увидела ее.

Маму.

Она выходила из каждой комнаты именно в тот момент, когда я туда вступала. Мне нужно было ее догнать. Нужно было о чем-то спросить. Это всегда вертелось на кончике языка, совсем рядом.

Я почти догнала ее. Мои пальцы задели ее рукав, но когда женщина обернулась, это оказалась не мама.

— Мира? — крикнула я, и боль пополам с горем разорвали сердце.

Моя лучшая подруга смотрела на меня широко распахнутыми, кровоточащими глазами. Я отшатнулась при виде длинных кровавых дорожек, стекающих по ее лицу. За ее спиной по стенам лизало пламя.

— Мира! Берегись огня, — выдохнула я, потянувшись к ней. Мои пальцы лишь едва коснулись твердого, опухшего живота. На ней была облегающая, тонкая как бумага белая больничная рубашка, и живот на девятом месяце беременности натягивал ткань. Длинные волосы струились по плечам, а из глаз текло что-то красное.

— Prosti mi, zashtoto sŭgreshikh, — прошептала она прямо мне на ухо, несмотря на расстояние между нами

Прости меня, ибо я согрешила.

Затем она повернулась к объятому пламенем дверному проему за своей спиной и шагнула к нему.

— Нет! — Я рванулась вперед и потянулась к ней, но жесткая рука дернула меня назад. Я врезалась в костлявую грудь и подняла глаза, чтобы увидеть, кто меня схватил.

Иван Маркович.

Я проснулась вздрогнув и скатилась с кровати, ударившись о твердый кафельный пол. Там было невыносимо холодно и пыльно, и я тут же начала кашлять. Сквозь затуманенные глаза уставилась под кровать. Я уже собиралась встать, когда заметила его. Листок из дневника, засунутый под торчащую пружину на дне матраса. Я потянула за него.

Медленно развернула, и меня накрыло чувство дежавю.

Не принимай лекарства. Найди способ.

Последняя строчка была подчеркнута так сильно, что бумага прорвалась. Из-под матраса выкатился карандаш, и я подняла его.

Это была моя страховочная записка на случай, если я надолго окажусь под действием препаратов без возможности их пропустить. Стратегия, которая должна была помочь мне снова выбраться из этого тумана. Она уже спасала меня несколько раз.

Я сунула бумажку обратно под матрас, надеясь, что каким-то чудом этот раз станет последним. Что она мне больше никогда не понадобится, потому что я пойму, как выбраться отсюда, и Варгас отпустит нас с мамой. Но с каждым прожитым днем эта мечта казалась всё более и более невыполнимой.

Я вернулась в постель. Обычно мне легко удавалось заснуть снова, но сегодня я ворочалась без сна. Часами наблюдала, как лунный свет скользит по потолку.

Мира, мне так жаль. Я до сих пор не заставила их заплатить за то, что они сделали. Я всё еще терплю неудачу на каждом шагу.

Но завтра я попытаюсь снова.

А что еще мне оставалось?

— Катарина, время для физиотерапии. — Рядом со мной стояла та же монахиня, что и вчера.

Время близилось к вечеру, и я уже час смотрела в окно на падающие крупные хлопья снега, снова и снова прокручивая в голове вчерашний сон в поисках подсказок. Отцы заставляли всех пациентов проходить физиотерапию, утверждая, что это помогает исцелить разум. Но все знали, что они делают это ради удовлетворения собственных извращенных желаний.

— С кем? — деревянным голосом спросила я.

— С отцом Павлом.

Я едва успела повернуть голову, прежде