Вторая жизнь Анны - Виктория Хорошилова

— Древесина нужна, — сказал спокойно Мэтью, — вечером мы с парнями перенесем стволы к дому. Если сможешь, подготовь их.

— Хорошо.

Ушла в лес, а по ощущениям я сбежала от неудобных вопросов. Трорки, когда остались одни, ещё поговорили:

— Мэтью, ты с отцом когда связывался?

— Каждый день общаюсь.

— Тебе не кажется, что эта Мари что-то скрывает?

— Она — это Анна, которую сожгли. Да, знаю, что вы видели, как её сожгли, — сказал с болью парень, — но её душа перешла в это тело. Только не понял как… Сейчас не лучший момент спрашивать. Но то что она меняется и становиться все больше похожей на себя прежнюю заметно.

— Ты отцу сказал?

— Конечно. У него же её дневник и записка. Мы все ей жизнью обязаны. Стань она на сторону принца, они бы распылили яд, который опасен только для нас.

Из леса послышался стук топора.

— Не дело грузить её такой работой.

— Знаю, но она виртуозно работает топором, — усмехнулся Мэтью, и послышался шум падающего дерева, — плюс это тело гораздо крепче и сильнее её предыдущего. Если что, парочка может сразу остаться, и через пару часов начнёте таскать стволы деревьев.

— Я останусь, — сказал целитель, — хочу посмотреть, что за селяне.

— Подлые, — сказал Мэтью. — Только пара стариков нормальные.

Гостиницу парни увеличившейся компанией построили быстро. Было приятно смотреть, как слажено и быстро они работают. Один раз мне даже зелье пришлось варить, и никто плохого слова не сказал. А целитель Ленг, сидел, наблюдал и не давал меня отвлекать.

— Что-то случилось? — спросил Мэтью, зайдя в дом и видя, что я готовлю что-то на плите, потому что по дому плыл горьковато-пряный запах трав.

— Старушку отравили, — сказал Ленг.

В селе послышался крик, наполненный болью. Я только криво улыбнулась. Марту не просто отравили, угостив пирогом, её прокляли на смерть. Проклятие я вернула отправителю, а вот от яда помог целитель, и теперь нужно зелье попить.

— Мария, ты что-то сделала? — спросил строго Мэтью.

— Вернула проклятие отправителю. Марту прокляли, пожелав умереть особо мучительно. Видимо, всё та же змея, никак не успокоится…

— Эта змея уже раньше проклятия в твой адрес слала?

— Да, мама так умерла и я.

— Но ты живая.

— Ты понял, о чём я. Мария не была ведьмой и не могла ничего сделать с проклятием, её душа ушла за грань. А меня в её тело закинули.

Говорила это всё, не поворачиваясь к троркам.

— Эта змея хотела моего отца, и потому сжила со свету мать, но он не обратил на неё внимания. А потом и мне пожелали умереть. Когда вернула ей проклятие, оно забрало её дочерей. Вернулось ли сейчас оно к ней лично или к кому-то другому в её семье, мне не ведомо. Я просто сделала возврат без негативных пожеланий. Так, надеюсь, понятно?

— Более чем.

На этом разговор свернулся. Зелье я доготовила и напоила им Марту у неё в доме. Ей сразу полегчало. А вечером явилась «змея», что проклинала. Она была злой, заплаканной и с желанием убить меня.

— Ведьма! — заорала она. — Это ты моего сына убила!

— Знать не знаю, как он выглядит, — сказала ей.

Она кинулась в мою сторону, но тут, словно из воздуха, возник Ленг и оттащил её за волосы от меня. Потом тряхнул и сказал:

— Следи за словами, старуха, иначе головы тебе не сносить.

— Я не старуха! — взвизгнула бабёнка и попыталась высвободить свои космы из сильной руки трорка.

Её ещё сильнее сжали за волосы.

— Уясни раз и навсегда: эта дева неприкосновенна. Будешь молоть своим гнилым языком против неё гадости — я тебе вырву язык. Уяснила?

— Да, — прошипела женщина.

После этого её отпустили, и она убежала от нас.

— Тебе нельзя бывать одной в селе.

— Я и не бываю.

Гостиница была не обжита, не хватало много мелочей. Я видела, как бросает задумчивые взгляды в мою сторону Мэтью.

— Завтра мы поедем в город, ты — едешь с нами. Наконец заберём твою обувь у мастера. Смит, вернёшь ей ботинки.

Парень, вздохнув, посмотрев на свои ноги, подумал, что ему опять в сапогах ходить.

— Придётся мне тоже прикупить себе обуви. Говорила мне жена: «Бери запасную пару», не послушал.

Задумалась, а ведь у них наверняка есть семьи. Интересно, что они в этой глуши делают. И есть ли семья у Мэтью?

Утром одела простое платье, волосы убрала в чепец и сверху ещё платок с красивыми цветами одела. Выглядит так, словно принарядилась, а не специально косы спрятала.

В городе трорки разделились, и меня Мэтью, подхватив за руку, повёл к обувному мастеру. Оказалось, мне он заказал не одну и даже не две пары обуви, а с десяток, на разную погоду и под разные наряды. От самых простых ботиночек до красивых элегантных туфель под мои новые платья. Все перемерила, на удивление было удобно. Обувь запаковали в коробки и, перевязав верёвкой, отдали нам. Я сразу же в мастерской обула новые туфли — они были мягкие и по моему размеру сделаны, не те, что привыкла носить до этого. Старые убрали в новую коробку.

После мастерской присоединились к другим троркам, те уже накупили несколько телег добра для будущей гостиницы и сельского дома.

— Кровати привезут через неделю, — отчитался один из парней. — А матрасы, одеяла и подушки мы уже забрали. Так же и весь текстиль уже отшитый и готовый.

— Кухонную утварь?

— Уже в телеге, как и продукты в погреб. Твой батюшка когда приедет?

— Через неделю.

Из города шли пешком, Мэтью решил поговорить.

— Ты любила его?

Сразу поняла, что он про бывшего жениха.

— Нет.

— Должен спросить. Ты можешь подсмотреть за ним и узнать, что делает, о чём говорит и с кем?

— Могу, — сказала со вздохом. — Но не факт, что в тот момент он будет о чём-то важном говорить.

— Понимаю. Но посмотри, что принц делает.

Когда пришли домой, к нам зашла Марта. Женщина была взволнованной.

— В селе были солдаты, — сказала она нервно, — принц приказал найти определённую ведьму. Они не сказали какую, но сказали, что проверят артефактом.

— Им кто-то сказал про Марию?

— Да, никто не стал молчать. Особенно эта змея…

— Солдаты уехали?

— Да, им сказали, что вы ушли в город.

— Плохо дело, — сказал Мэтью. — Мари, иди пока к себе в комнату, одень брюки и рубаху. Возможно, придётся побегать.

— Я не дам себя убить, — сказала ему серьёзно, — больше не позволю. Раньше я не могла, клятва не позволяла. Но она разорвана, и ничто меня