Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

В девять укладываю сына спать, и сажусь на диван. Я без ног и без рук.

Усталость, накопившаяся за день, наваливается тяжестью. Не хочу даже шевелиться, не хочу думать, не хочу ничего. Только сидеть в тишине.

В этот момент и раздаётся резкий, настойчивый звонок в дверь.

Лёву же разбудят!

Сердце сжимается. Торопливо иду к двери. Интуиция вопит, что я не избежала встречи, а лишь отсрочила неизбежное.

- 10 -

Звонок повторяется. Более требовательно.

Коридор кажется длиннее, чем обычно. Стены близко-близко, воздух густой, тяжёлый.

Подхожу к двери, прижимаюсь лбом к холодному металлу, смотрю в глазок.

И мир сжимается до одного лица.

Гордей.

Крайне недовольный, хмурый, с зажатыми челюстями. Чёрное пальто, воротник поднят, снег хлопьями липнет к его волосам и плечам. В глазах тот самый взгляд, от которого у меня всегда шея вжималась в плечи. Оценивающий, жёсткий, без права на манёвр.

Сердце делает пару болезненных ударов и куда-то проваливается.

Так. Сейчас я… притворюсь кактусом. Никого нет дома. Тихо отойду, развернусь, вернусь к сыну…

– Открывай, Варя, – тут же разбивает все мои надежды вдребезги Гордей. – Или ты думала, я забыл адрес твоей матери?

Он смотрит прямо в глазок.

– Да и свет у тебя горел, – добавляет он холодно.

Мысленно чертыхаюсь. Вот чего со светом спрашивается сидела?!

В следующий момент меня пронзает другая мысль. Лёвины игрушки в коридоре, его курточка, маленькие ботиночки у тумбы…

Я бросаю быстрый взгляд назад. На вешалке, между моим пальто и маминой старой курткой, висит Лёвина курточка с динозавром. На полу стоят крошечные сапожки. На тумбочке лежат его варежки, шапка с помпоном и любимый машинка-самосвал, которую он везде упрямо таскает с собой.

Паника сжимает горло.

Судорожно хватаю с вешалки Лёвину курточку, шапку, варежки, вещи скользят из рук. Зацепляю плечом тумбочку, машинка падает на пол с громким «тук!».

Я едва не вою от ужаса. Только бы сын не проснулся.

Рывком открываю дверцу старого шкафа в коридоре и тупо, как придурочная, начинаю запихивать туда всё подряд: куртку, шапку, ботинки.

Варежка падает мимо. Нагибаюсь, шлёпаюсь коленом об пол, стискиваю зубы, снова запихиваю всё в недра шкафа, закрываю дверь так, что она хлопает.

– Варя, – голос за дверью становится ниже, опаснее. – У тебя пять секунд.

Я выпрямляюсь, глубоко вдыхаю. Ладони мокрые, сердце колотится так громко, что мне кажется, он его услышит.

На автомате приглаживаю пижаму. Старенькую, вылинявшую, с растянутыми коленками и смешными звёздочками. Прекрасный, чёрт побери, вид для встречи с бывшим мужем.

Щёлкаю замок, открываю дверь.

– Гордей? – вытягиваю губы в наигранно удивлённую улыбку, словно его лицо не преследовало меня три года в кошмарах. – А чего так поздно?

Он стоит на пороге, очень близко. От него тянет холодом улицы, мокрым снегом и до боли знакомым парфюмом. Моей радости бывший не разделяет. Как-то совсем...

– Раньше ты не сочла нужным со мной поговорить, – хмуро отвечает он, скользя по мне взглядом с головы до ног. – Опять предпочла побег.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Хочется огрызнуться: «Зато ты предпочёл мне новую семью».

Хочется швырнуть ему в лицо всю свою боль. Но сейчас через стену от нас спит Лёва. И мне нельзя повышать голос. Нельзя срываться.

– Проходи, – выдавливаю, отступая в сторону.

Он не спрашивает разрешения. Просто одним движением снимает ботинки, ставит их ровно, носками к стене, привычно стягивает пальто. Осторожно вешает пальто рядом с моим пуховиком.

Мельком оглядывается по коридору. Я замираю, боясь, что его взгляд зацепится за дверцу в комнату, где спит сын. Дверь закрыта, под ней тёмная щель. Лёва обычно ворчит во сне, но сегодня – тишина. Спасибо тебе, малыш.

– Ну, – бросает Гордей, уже направляясь в кухню. – Где Сергей?

Имя «Сергей» он произносит с таким презрительным нажимом, что мне хочется фыркнуть.

Я иду за ним, чувствуя себя вторженцем в собственной квартире.

Кухня встречает нас тусклым светом. Стол маленький, клеёнка в цветочек, две кружки в раковине, кастрюлька с супом на плите. Скромно. Бедно. Зато своё.

– Сергей? – переспрашиваю растерянно, явно не готовая к подобным вопросам. – У Сергея много работы. Он делает всё, чтобы я ни в чём не нуждалась.

Это, конечно, громко сказано. Но проглатываю уточнение.

Гордей криво усмехается.

Взгляд его скользит по углам кухни, по выцветшим занавескам, по старенькому холодильнику, по моей пижаме. И останавливается на мне. На тонких запястьях, на кругах под глазами, на слишком худых плечах.

– Всё? – поднимает бровь. – Прям «ни в чём»?

Я невольно сжимаю полы пижамы.

Он садится за стол, как хозяин. Спокойно, уверенно, чуть раздвигая локтями пространство. Поворачивает стул, усаживается так, чтобы видеть и меня, и дверь.

Привычка контролировать все выходы.

Я остаюсь на пороге, облокачиваясь спиной о косяк, скрещиваю руки на груди, как щит.

– И? – спрашивает он, даже не пытаясь сделать вид, что ему неловко. – И чаю не нальёшь?

– Нет, – отрезаю. – Зачем пришёл?

Гордей чуть качает головой, будто от моего вопроса у него болит затылок.

– Хочу понять, – произносит он медленно, выверяя слова. – Почему ты тогда не посчитала нужным поговорить со мной, а по-детски рассталась через записку.

- 11 -

– По-детски, – качаю головой. – Это когда человек делает вид, что ничего не происходит, и надеется, что всё само рассосётся. А я, между прочим, честно написала, что думаю. Черным по белому.

– «Эгоист и кобель», – спокойно напоминает Гордей. – Очень конструктивно. Прям образец взрослого диалога.

Сердце делает болезненный удар.

Да, я так написала. И в тот момент верила в каждую букву.

– Ты хотел честно, – пожимаю плечами, изображая безразличие. – Получил честно.

Он смотрит не моргая. Взгляд тяжёлый, цепкий. Внутри от него всё выворачивает. На меня волнами накатывает горячая, кипящая злость, смешанная с обидой и усталостью.

– Ты могла поговорить со мной, – упрямо повторяет Гордей. – Сказать мне всё это в лицо. Не прятаться за бумажку.

– Зачем? Чтобы в очередной раз улышать, что тебе не нужен от меня ребенок?

На секунду Гордей сжимат челюсть крепче.

– Я говорил о риске, – глухо отзывается он. – О том, что для меня важна ты. Живая. Но, конечно, удобнее запомнить только фразу, выдернутую