Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

– Да, – упрямо поднимаю подбородок.

Он шумно выдыхает, будто сдерживается, чтобы не рявкнуть матом.

– Я искал тебя, – бросает он неожиданно. – Месяцами. Думал с тобой что-то случилось, что тебе плохо, что нужна помощь. Я...

– Знаю. Мама мне рассказывала, – произношу сухо. – Как ты мотылялся туда-сюда. А потом вдруг… как отшептало. Перестал. Значит, нашёл чем заняться поинтереснее.

– Понял, что ты не хочешь быть найденной, – жёстко поправляет он. – Твой Серёга убедил меня в этом очень доходчиво.

– Убедил? – я усмехаюсь.

– Мне хватило увидеть мужика в одной с тобой квартире, – тон его становится низким, опасным. – И твои ботинки в коридоре рядом с его. Я не собирался устраивать драку на пороге чужого дома. Раз ты выбрала другого, значит, так надо.

– А ты что думал? – не выдерживаю. – Что можно одновременно называть моего ребёнка нежеланным, скрывать от меня другую женщину с младенцем и при этом ожидать, что я буду верно ждать у окна? Вечно?

– Я думал, что ты не рубанёшь так с плеча, – жёстко парирует он. – Что ты не пойдёшь на аборт в истерике. Что у тебя хватит ума и… – он стискивает зубы, – уважения ко мне, чтобы хотя бы дать шанс объясниться.

Слово «аборт» будто шипит между нами, как кислота.

Внутри всё сжимается в тугой клубок. Слёзы жгут глаза. Я не могу ему сказать правду.

Если скажу, то Лёва перестанет быть только моим. В порыве обиды и злости Гордей может мотать нервы не только мне, но и ребенку. Не нужен был тогда, с чего бы бывшему сильно волноваться о душевном состоянии моего сына сейчас?

– Поздно было объясняться, – выдыхаю устало. – Очень удобно вспоминать о разговорах, когда уже стоишь с чужим ребёнком на руках и врёшь жене, что на службе.

Он закрывает глаза на секунду. Когда открывает, в них злость и усталость намотаны одним тугим жгутом.

– Я не святой, – произносит на удивление ровно Гордей. – Никогда им не прикидывался. Да, я тогда сделал много херни. Да, я не сказал тебе правду про Нику и ребёнка. Потому что не считал тебя в том состоянии способной воспринять это нормально.

Он смотрит прямо в мои глаза.

– Но ты хотя бы раз в жизни можешь признать, что и ты сделала херню? Что твоя записка – это не акт великой свободы, а трусость и глупость?

У меня перехватывает дыхание.

– Нет. Если бы я осталась, я бы предала себя.

Я делаю шаг назад, опираюсь о косяк, потому что ноги дрожат.

– А сейчас я хотя бы знаю, что сделала всё, что могла. В отличие от тебя.

Гордей раздраженно хмыкает.

– Всё, что могла. Это бросить всё и всех, оставить одну записку и исчезнуть. Весь твой героизм.

Он переводит взгляд на часы над дверью, будто ставит точку.

– Ладно, – тон у него становится сухим, деловым. – Принял к сведению. Твоя версия прежняя: я – кобель, ты – жертва.

Он разворачивается и уходит в коридор.

Я стою, как прибитая к полу, слушая, как он надевает ботинки, как щёлкает замок. Дверь закрывается глухо, без хлопка.

Тишина обрушивается так резко, что в ушах звенит. Надеюсь, он ушел навсегда и больше никогда не заговорит со мной.

- 13 –

* Гордей *

Дверь за мной закрывается тихо, без хлопка. Зато внутри будто что-то взрывается.

Спускаюсь по лестнице, с каждым шагом злость растёт, как снежный ком.

Худющая. Бледная. Под глазами синяки, под пижамой одни кости. Прям портрет «счастливой женщины с Серёжей», вашу мать.

Счастлива, ага.

Так счастлива, что даже смотреть на меня не может спокойно, только ядом плюётся. Руки скрестила, подбородок вверх, упертая, как коза.

Я кобель, она жертва. Всё просто. Чёрное и белое. Всё как она любит.

На улице ветер сразу бьет мокрым снегом в лицо. Воздух ледяной, резкий. Самое то после такой встречи. Освежает и отрезвляет.

Черт возьми, как же я её ненавидел тогда. И сейчас ненавижу. Потому что до сих пор помню каждую строчку той записки. Свою беготню, бессонные ночи и потом морду этого Сережи.

А всё же... Как уродливо всё в голове у Вари. Для нее вся ситуация выглядит так: я, читай кобель, загулял с молодой Никой, та, значит, втайне родила мне дочь и я радостный бегаю со своей тайной дочерью, а свою беременную жену с больным сердцем держу в страхе и тычу ей в лицо «летальным исходом».

Красота, мать вашу!

Очень удобно. Логично. И главное — во всём виноват я. А она святая мученица. Ребенка хотела, свою жизнь на это готова была положить, но что-то как эта жизнь повернулась задом, побежала и легко избавилась от столь желанного ребенка...

Я хлопаю дверью машины так, что металл реально стонет, и сам себя одёргиваю. Не железо во всем виновато.

Сажусь за руль. Движения все резкие, дерганные. Завожу мотор, вытираю ладонью стекло, дергаю рычаг коробки передач.

– Сбежала, сделала аборт, мужика себе нашла, – бурчу себе под нос, глядя на пустой двор, – а крайний, как всегда, я. Классика жанра.

И ведь нашлась же падла, которая обо всём доложила.

А я эти годы думай, почему я кобель в её версии. Оказывается! Загулял, Нику оприходовал, та в тайне родила, а я, не моргнув, поехал забирать ребёнка. Всё сходится. Если не знать ни хрена.

Выруливаю со двора, на ближайшем светофоре ловлю красный и бью по тормозу резче, чем нужно. Машина нервно дёргается.

Столько времени её не видел. Столько лет запихивал мысли о ней подальше, в самый дальний ящик. И вот тебе. Она в моём городе. И всё, что я так аккуратно утрамбовал, полезло наружу.

Сжимаю руль ещё сильнее.

Да, я зол.

Не просто раздражён, а в груди глухо ревёт. Зол на нее за то, что не посчиталась. Что приняла решение за двоих, за троих, за всех сразу.

Зол, что ей всегда проще выстроить себе удобного врага, чем вникнуть, что было по ту сторону баррикады.

Она даже сейчас не пытается понять, что я чувствовал тогда. Ревнует к Нике, к Ане, к чужому ребёнку, которого я, по сути, на свою шею повесил вместо того, чтобы жить спокойно.