Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

Свет в ванной режет глаза. Открываю кран на максимум.

Сбрасываю одежду и встаю под поток. Горячая вода бьёт по плечам, по затылку, стекает по спине, по груди. Обжигает, но не настолько, чтобы выжечь всё, что там накопилось.

Шум воды глушит все другие звуки, но не мысли.

Упираюсь ладонями в холодную плитку, пальцы скользят по швам. Лоб прижимаю к холодной стене.

Внутри — дурдом. Свалка из недосказанного, вины, злости, чувства долга. Одно неверное решение, одна ложь и теперь за это расплачиваюсь каждый день.

И самое поганое, что я остаюсь не честен даже с тем человеком, который мне ничего плохого не сделал. Со Светой.

Она тут варит, полы моет, ребёнку чужому сказку читает, а я стою под душем и думаю вообще не о ней.

О другой женщине, которая меня ненавидит.

Хочется одного: хотя бы на минуту остаться в настоящем одиночестве.

Не в душе за закрытой дверью, не в машине с включённой музыкой, а так, чтобы вообще никого и ничего.

Просто посидеть в полной, глухой тишине. Чтобы в ушах звенело не от слов, а от пустоты.

Но... Я всё равно поверну кран, выйду из ванной, надену чистую футболку.

И за дверью меня опять будут ждать... не та женщина.

- 15 –

* Варя *

Утром я чувствую себя отвратительно.

В глаза будто песка насыпали, веки тяжёлые. Голова ватная, мысли цепляются друг за друга. Тело ломит, как после гриппа, только это не болезнь, а последствия разговора, который я крутила в голове до рассвета.

Я почти не спала.

Крутилась, слушала, как сопит Лёва. В темноте вспоминала каждую фразу, сказанную вчера Гордеем, и каждую свою в ответ. Каждую интонацию. Где дрогнул голос. Где я промолчала. Где наоборот сказала больше, чем хотела.

Пришёл, блин, предъявлять претензии.

После стольких лет тишины. После того, как я научилась прекрасно жить без него.

– Ма-ам, – тянет Лёва, когда я застёгиваю ему куртку. – Мы в садик не опаздаем?

– Не опоздаем, – шепчу, поправляя шапку. – Мы же с тобой самые пунктуальные.

Он хмурит бровки, очень серьёзно, чуть задирает подбородок. В такие моменты в нём проступают до боли знакомые черты. Но я отгоняю мысль, как назойливую муху.

У двери замираю.

Тот же коридор. Те же стены, мамин старый коврик у порога. Только буквально вчера здесь стоял Гордей. Высокий, хмурый, в своём пальто, заполняющий собой всё пространство, весь воздух.

С ним всегда было так. Стоило ему войти в помещение и оно словно становилось меньше в размерах.

Делаю вдох, выдох.

Варвара, ты взрослая женщина. Хватит уже думать о нем. Он о тебе и не вспоминает, кроме как в формате «почему тогда она поступила не по моему». У него своя жизнь, своя дочь.

А я… я себя столько лет изводила его голосом у себя в голове.

И вот парадокс: не умерла. Ни тогда, ни потом.

Зато умерла иллюзия, что меня можно любить только тогда, когда я удобна и здорова.

Во дворе влажно и серо. Ночной снег подтаял, превратился в кашу, машины, как всегда, припаркованы в два ряда. Я машинально оглядываюсь по сторонам, как загнанный зверёк. Нет ли где знакомой чёрной машины, высокого силуэта у подъезда, того самого холодного профиля.

Пусто. Только сосед выгуливает мопса, дети с рюкзаками тнутся в сторону школы.

Лишь в этот момент отпускает грудную клетку. Совсем чуть-чуть.

– Мам, пойдём, – Лёва тянет за руку, поторапливая.

– Идём, – киваю, стараясь подстроить шаг под его короткие ножки.

Дорога до сада проходит в задумчивой тишине, только снег чавкает под подошвами.

Мозг крутит один и тот же круг мыслей.

Ничего. Переживу. Я уже переживала хуже.

Он пришёл, выплеснул своё видение мира, убедился, что я по-прежнему «неправа» и спокойненько исчезнет.

У Гордея всё просто: есть его правда и всё остальное. После вчерашнего разговора он вряд ли ещё когда-то появится на пороге моего дома.

Эта мысль одновременно и ранит, и… успокаивает.

До сада остаётся метров двадцать. Я уже вижу знакомый забор, слышу, как за ними кто-то плачет «маааам». Стандартный утренний хор.

Лёва пытается ногой пнуть сугроб, который выше его ботинка.

– Осторожно, – удерживаю его за капюшон, смеюсь, и в этот момент:

– Варя?

Голос выстреливает в спину. Настолько знакомый, что сердце, не разбираясь, кто именно, просто падает куда-то в пятки.

Лёд прокатывается по позвоночнику.

Медленно оборачиваюсь.

– Алиса? – не верю своим глазам.

Она стоит чуть поодаль, в светлом пальто, с аккуратно, по-женски стильно заколотыми волосами. Ухоженная, свежая, в дорогих вещах, от неё тонко тянет приятным парфюмом. На губах ее играет мягкая, спокойная улыбка. Чуть постройневшая, чуть повзрослевшая, но всё та же Алиса Колесникова.

– Ничего себе! – она искренне радуется, делает шаг навстречу и практически обнимает меня, но в последний момент будто вспоминает, что мы… кто мы сейчас друг другу? И ограничивается тёплым прикосновением к моему локтю. – Господи, сколько лет… Я прямо не поверила, когда тебя увидела. Ты здесь работаешь? Вернулась?

– Да… – горло пересыхает. – Вернулась.

Она смотрит на меня внимательно, прицельно, задерживаясь на уставших глазах, на чуть поджатых губах. И я отчётливо понимаю, что она видит гораздо больше, чем я хотела, чтобы она знала.

Её взгляд на секунду скользит вниз и цепляется за Лёву.

Он стоит вплотную ко мне, прижимаясь к бедру, держит меня за рукав обеими руками. Глаза огромные, серьёзные. Алиса всего лишь чуть приподнимает брови и тут же тактично делает вид, что ничего не заметила.

– Мам, пойдём, – шепчет Лёва, дёргая меня за рукав. – Опоздаем.

Это «мам» разрезает воздух, как сабля.

Алиса часто хлопает ресницами. На секунду у неё на лице проскальзывает ошеломлённость. Ведь она прекрасно знает мою историю. Мой диагноз.

– Это… – спрашивает тихо, осторожно, почти шёпотом. – Варя… это…?

Вопрос висит между нами недосказанным. Но я совершенно чётко слышу, что именно она имеет в виду: это твой сын?

По позвоночнику прокатывается густой страх.

– Да, – произношу, едва слышно. – Это мой сын.

Смотрю ей прямо в глаза. Даже не столько прошу, сколько умоляю.

– Только… Алиса, – слова сами срываются, – я очень прошу… Никому. Ладно? Тем более Тимуру. И Гордею. Никому.

Она не удивляется просьбе. Только кивает, и в глазах у неё вспыхивает понимание.

– Конечно, – спокойно говорит. – Это