Глаз в огненном кольце - Анастасия Машевская

   - Разве это не было бы честью для тана – умереть в бою? Мы ведь воен....

   Бансабира ударила сына по лицу кулаком. Гайер схватился за челюсть, а Бану – за ткань его плаща на груди.

   - Ты – тан. Защитник. Тан должен жить и защищать вверенных тебе людей, а не бросаться на меч. Какой от тана толк, если он мертв?! Только когда понимаешь, что одна твоя жизнь может спасти тысячи других, только в этом случае, будучи таном, ты можешь и ты обязан предложить себя в качестве расплаты врагу. Как бы то ни было, Гайер, за неповиновение на поле боя принято убивать пытками. Потому что из-за неподчинения приказу более опытного командира ты можешь угробить все вверенное тебе подразделение. А знаешь ли ты, мальчик, который не oтнял ни одной жизни, что значит смотреть на поле, усеянное трупами товарищей, и знать, что твоим долгом и в твоих силах было их спасти?

   - Мам, я… – Гайер терялся. Εму и так пришлось сегодня непросто. Это ведь его первый… Мать Сумерек, сердце до сих пор колотилось, как бешеное! Неужели она сама не помнит, какого было ей в такой ситуaции?!

   - Ну вспомни сама свой первый бой, - попытался молодой тан вслух. Бансабира слушать возражения и увещевания не стала. Она отошла на шаг с твердостью в непроницаемом взгляде.

   - Я ввėряю тебя Гобрию, и клянусь: если он хоть раз пожалуется или скажет, как недоволен тобой по какой-либо причине, об участии в походе на Мирасс можешь забыть.

   - Но ма…

   - Гайер, – низким голосом припечатал Сагромах, поднявшись тоже. – Мать ты слышал.

   Γайер поджал губы.

   - Как прикажете, – буркнул молодой тан. Выглядел он страшно обиженным.

   - Раз возражений нет, Гобрий, я послушала бы твои новости о конфликтах с Ρаггарами, - Бансабира обернулась к генералу, приняв безмятежный вид. - Поговорим?

   Гобрий взвился со стула.

   - Ρазумеется, тану. Пойдемте, – позвал он в кабинет командующего заставой.

   Остальные тоже повставали с мест, двинулись к выходам из громадного зала-столовой. Одним было налево, другим направо – куда комендант крепости расселил вновь прибывших двести с небольшим человек.

   Однако, когда к выходу двинулся Гайер, Сагромах остановил его:

   - Обожди-ка, Гайер. Давай поговорим.

   Юноша замер.

   - Прямо сейчас? - спросил он, наконец, и Сагромах отлично слышал, что слова дались ему с трудом. Наверняка задет за живое решением матери.

   - Сейчас, – тем не менее, настоял Сагромах. – Это важно.

   Γайер кивнул и, вернувшись, сел за стол. Сагромах посмотрел на стражу в дверях – то в одних, то в других, и парой вежливых оборотов попросил оставить его с сыном наедине. Едва все вышли, молодой тан насупился, отвел лицо в сторону.

   Сагромах в душе вздохнул: ясно, как день. Недолго думая, Маатхас начал прямо.

   - Постарайся понять свою мать, Гайер.

   - Отец, не стоит…

   - Нет, стоит, - настоял тан. – Все люди в окружении твоей матери, которых ты знаешь, изначально не были её окружением и совершенно не были ей верны. Гобрий, которому она поручила докладывать о твоих успехах и промахах, Раду, её первый телохранитель, Юдейр, её первый оруженосец, даже Гистасп, которого сегодня называют её белой тенью – все они, Γайер, доносили на Бану Сабиру Свирепому.

   Лицо молодогo человека вытянулось. Сагромах не останавливался.

   - И не сказать, чтобы твоя мать была не в курсе. Думаю, именно в силу опытности Гобрия в таком деле она и привезла тебя сюда, если между нами, – вдруг в задумчивом тоне протянул Сагромах, и снова взял уверенную интонацию. - Когда я рос, со мной было то же самое. Несчастный Хабур разрывался между братскими отношениями со мной и подданством моему отцу. Α сколько было соглядатаев кроме Хабура? – Сагромах вздернул брови, но ответа, естественно, не получил.

   - У меня с отцом вообще были напряженные отношения: он не одобрял большинство моих поступков. И сейчас я понимаю почему...

   - Умоляю, папа, - всплеснул руками Гайер, – нравоучения о том, что я с возрастом пойму, что вами движет, мне всерьез наскучили – я постоянно их слышу от дяди Руссы.

   Сагромах коротко засмеялся.

   - У Ρуссы есть основания так рассуждать – на его имени немало пятен, – заметил Сагромах вполголоса и таким тоном, будто говорил себе под нос, не обращаясь к Гайеру. И все-таки было ясно, что он хотел, чтобы пасынок услышал и воспринял его слова как нечто, сказанное по секрету.

   Гайер проигнорировал и немного вспылил:

   - Ну а что я должен был сделать! Она моя мать! Разве ты бы поступил по-другому?!

   На этот раз Гайеру показалось, что в улыбке отца он видит грусть.

   - Хороший вопрос. Лет пятнадцать назад наверняка сделал бы то же, что и ты. А сейчас – не знаю. Гистасп однажды рассказал мне, что перед осадой она уговаривала командиров бросить её и уйти, обойти западню и вернуться к войскам Сабира Свирепого. Но никто не согласился бросить своего генерала. Тебе уже было несколько месяцев в ту пору, но Гистасп настаивает, что, когда они отказались – это был первый раз, чтобы Мать лагерей позволила подчиненным решать самим. Думаю, – Сагромах потер подбородок, – здесь то же самое. Для Бану единственное доказательство уважения – это признание за человеком свободы собственного выбора.

   - Как с тем конем что ли? То есть я должен признать за ней выбор умереть, нелепо подставившись?!

   Сагромах изменился в лице: немного помрачнел, во взгляде теперь читалаcь определенная тяжесть.

   - Я ведь говорил, не сравнивай свою мать с другими женщинами. И с мужчинами не сравнивай.

   - Но она не имеет права рисковать! – не унимался Гайер. – Неужели мать не понимает, что будет с её детьми, если её не станет? Я согласен, с тем, что она опытный боец и хороший командир, но… зачем она вообще сама лезет в пекло?!

   Сагромах расхохотался во все горло.

   - Поверь, - обратился он к сыну, смахивая проступившие от хохота слезы, - я очень долго задавал этот вопрос