Любимая женщина офицера - Ира Орлова

где воздух еще пахнет смертью. К тем двоим, которые остались лежать в пыли, свободные от приказов и страха. К развалинам «Газели». Жетон должен быть там. Он должен стать частью безликой «статистики», холодным куском алюминия в воронке, чтобы живой человек здесь, в палате, окончательно превратился в призрака без прошлого. Чтобы он умер там, а здесь родился кто-то другой, безымянный и ничейный.

– Поняла, – мой голос звучит так, будто я говорю из-под воды.

– Форму сжечь. В котельной. Сейчас же, – распоряжается главный, и его слова звучат как приговор. – Историю болезни переписать. ДТП. Множественные осколочные. Поступил в три часа ночи, до начала заварухи. Чтобы по времени зацепиться не могли.

Я слушаю этот слаженный, страшный хор и чувствую, как внутри всё окончательно каменеет, покрывается коркой льда. Мы совершаем преступление. Чистое, осознанное, подсудное. Подлог государственного масштаба. Но когда я закрываю глаза и вижу те длинные, пушистые ресницы в цементной пыли... вспоминаю, как он, не задумываясь, защищал наш город... я понимаю: я сделаю это. И Серёга сделает. И Зоя. Потому что милосердие иногда пахнет ложью во спасение.

– Значит, решили, – подытоживает тётя Зоя.

Никто не возражает. Ни один голос не поднялся против. В ординаторской воцаряется тишина единомышленников, ступивших на тропу, с которой нет возврата.

Я сжимаю кулак в кармане, чувствуя, как холодный край металла впивается в ладонь. Его жетон. Смертный знак, который я должна вернуть на пепелище, чтобы купить ему шанс на завтрашний вдох.

Я выхожу через служебный ход, там, где труба котельной выплевывает в небо дым. Серёга уже сжигает форму.

Перебежками, вжимаясь в холодные, щербатые стены домов, я пробираюсь к тому самому перекрестку. Сердце колотится о ребра, как пойманная птица.

Добравшись до места, я замираю. Район не узнать. За те часы, что я провела в больнице, здесь прошлись артиллерией еще не раз.

Снаряды перепахали асфальт, превратив его в серое крошево. «Газель» догорает, выставив в небо искореженные ребра каркаса, а воронки наложились одна на другую, стирая границы между дорогой и тротуаром.

Здесь уже невозможно что-то разобрать. Хаос стал абсолютным. В этой выжженной земле никто и никогда не восстановит поминутно, кто стоял здесь в то утро и где упал последний из троих. Человеческие судьбы перемешаны с бетоном и рваным железом в одну общую, безымянную летопись.

Я опускаюсь на колени у края самой большой воронки, туда, где пыль еще не осела окончательно. Пальцы дрожат, когда я вытаскиваю жетон. Один маленький кусочек металла среди тонн металлолома.

И вдруг слышу тяжелый, утробный рокот. Он нарастает со стороны центральной площади, заставляя землю под ступнями мелко вибрировать. Лязг гусениц, рычание мощного двигателя. Совсем близко. Слепящий луч прожектора мажет по верхушкам разбитых деревьев в конце улицы.

Паника, острая и первобытная, бьет в голову. Если меня найдут здесь, ночью, на месте недавнего боя, то объяснять будет некому и нечего.

Я не выбираю «красивое» место. Просто разжимаю кулак. Жетон с коротким, едва слышным звяканьем падает в серую пыль, мгновенно теряясь среди осколков и стреляных гильз. Теперь он один из тысяч.

Рокот становится невыносимым, из-за поворота вырывается слепящий свет. Я вскакиваю и, не оборачиваясь, рвусь прочь, в спасительную темноту дворов. Ноги сами несут меня назад, к больнице.

Вот и всё. Жребий брошен.

На перекрестке остается мертвый герой, а в палате безымянный пациент, за которого нам всем теперь придется держать ответ. И перед Богом, и перед теми, кто сейчас едет по этой улице.

Глава 10.

* Ника *

Я смотрю на Егора и внутри всё горит. Не образно, а жжёт, по-настоящему, едко, будто кто-то плеснул под кожу чистой кислоты и она теперь медленно выедает всё живое.

Я ведь ехала сюда… как последняя дура.

С полной, звенящей уверенностью в собственной правоте. В том, что он — мой. Что всё, что было между нами в те короткие месяцы, было той самой точкой невозврата. Не так, как он сейчас пытается это обесценить, вытирая об меня ноги своим ледяным тоном. Не «покувыркались и разошлись», не мимолетная интрижка с местной девчонкой.

А по-настоящему.

Я помню те ночи, когда он не спал, а просто смотрел на меня в полумраке, как будто запоминал каждую черточку, каждую тень, словно я была его любимой женщиной. С теми словами, которые не шепчут просто так, чтобы заполнить тишину между вздохами.

Я верила каждому ему. Дура!

Думала, что он пронёс этот огонь через всё: через ад, через боль, через бесконечные месяцы безвестия.

А он…

Я перевожу взгляд на неё. На эту… серую мышь.

Блеклую, завернутую в какие-то нелепый тряпки. Волосы, собранные в тугой, скучный пучок. У неё глаза как у побитой собаки, вечно виноватые, вечно на мокром месте, но за этой жалобной оболочкой я чувствую какой-то мерзкий, железный внутренний стержень.

Она не истерит, не кидается на меня с кулаками. А просто стоит. Молчит. Но взгляда не отводит, дрянь. И эта её тихая стойкость, это право «хозяйки дома» бесит меня еще сильнее, чем равнодушие Егора.

Я сжимаю пальцы на плече Аньки. Дочка тихо сопит, всем весом уткнувшись мне в бок. Она голодная, уставшая, издерганная дорогой. Мы добирались сюда как проклятые: через КПП, через бесконечные пересадки, через вокзальные ночевки и мои сорванные нервы. Я везла её к отцу, как последний козырь, как живой мостик в ту жизнь, где я была счастлива.

А теперь я стою в этой чужой прихожей и понимаю, что мой единственный козырь бьют в открытую. И делает это не Егор, а эта бледная тень, которая умудрилась вцепиться в него тогда, когда я оплакивала его в официальных бумагах.

Горечь заливает горло. Я столько лет репетировала эту встречу, а в итоге превратилась в жалкую бабу с ребенком, которая выпрашивает крохи внимания у бывшего.

А я ведь всё время думала, как в бреду: сейчас приеду… и всё сразу встанет на свои места. Мир выровняется. Он просто откроет дверь, увидит меня и всё это безумное время без него растворится, как дурной сон.

А вместо этого…

Я смотрю на него и не узнаю. Физически чувствую, как между нами пролегает пропасть. Егор стал другим. Не просто старше. Он стал каким-то выхолощенным, жёстким, как перекалённая сталь. Его лицо теперь, будто из камня грубо вырублено, без единого лишнего движения мускулов. Шрамы… новые, резкие, они перечеркивают его кожу, как автографы судьбы.

Но это не самое страшное.