Эскортница поневоле - Элен Ош

из разговоров, которые пролетали мимо. Но не вникала. Не хотела. Считала, что меня это никогда не коснётся. А теперь судьба, та ещё шутница, издевательски тыкает носом: вот тебе, Мирослава, изучай матчасть на собственной шкуре.

Секс там за отдельную плату? По желанию клиента? По желанию девушки? Или… не спрашивают?

Боже.

Кто бы мог подумать, что меня когда-нибудь коснутся эти вопросы. Напрямую. Я — историк с красным дипломом, вынуждена сейчас думать о том, входит ли секс в джентльменский набор эскортницы. И сколько раз мне придётся об этом думать впереди.

Фамилия заиграла новыми красками. Тёмными. Глубокими, как тот самый омут, в который я смотрела, когда он стоял у окна в моей квартире. Чёрная — не только по паспорту. Чёрная — по роли, которую мне навязали, даже не спросив согласия. А душа — светлая. Или уже нет? Я сама не знала. Не хотела знать. Потому что если я сейчас начну копаться в себе, разревусь.

И вдруг, совершенно неожиданно, как удар под дых, пришло другое: облегчение. Тошнотворное, стыдное, но такое острое, что я на секунду остановилась на ступеньке, вцепившись в перила.

У меня нет детей.

Впервые в жизни я обрадовалась, что мы с Артёмом так и не стали родителями. Что бог не дал, или судьба не распорядилась, или моя вечная занятость работой и рефератами, которые я писала ночами, сыграли свою роль. Не важно. Что бы я делала сейчас? Как бы объяснила ребёнку, почему его отец — предатель, продавший жену в залог? Как бы смотрела в глаза сыну или дочери, зная, что меня… используют?

Нет. Не надо об этом. Не сейчас.

Я сделала глубокий вдох, настолько глубокий, что заболело в груди, и ступила на последнюю ступеньку.

Он уже стоял у подножия лестницы.

Ждал. Я опоздала. На пару минут. Но для него и пара минут — это уже неповиновение, мелкое, незначительное, но достаточное, чтобы запомнить. Я прочитала это в его тёмных, немигающих глазах, изучающих меня с ног до головы, сантиметр за сантиметром, от подобранных в высокий хвост волос до босых ступней.

Туфли. Я забыла туфли.

Чёрт. Мысль мелькнула и погасла. Слишком поздно, возвращаться некогда, да и не надену я их уже. Босиком, так босиком. Во всяком случае, в синем платье и с красной помадой босые ноги смотрятся… вызывающе. Или эпатажно. Или просто глупо.

Ему, кажется, было всё равно. Он смотрел на платье. Я знала. Оценивал. Смаковал. Явно предвкушал этот момент, когда проверял готовность гардеробной. Интересно, он сам выбирал его? Или отдал приказ, и кто-то побежал выполнять, перебирая вешалки с вещами моего размера?

Мальчик, играющий в куклы, мелькнуло в голове. Только вот мальчик давно уже мужчина. Властный. Доминант. Привыкший, чтобы его приказы выполнялись без возражений. А я — живая кукла с настоящими чувствами и эмоциями. И ему это нравится. Живая кукла интереснее мёртвой. С нею можно спорить. Её можно ломать. А потом наблюдать, как она склеивает себя по кусочкам.

Он подал руку.

Я интуитивно вложила свои пальцы в его раскрытую ладонь. Тёплую. Шершавую. Мужскую. Он мягко сжал, поднёс к губам и поцеловал. Дольше, чем требовал этикет. Его губы оказались горячими. Дыхание жарким, почти обжигающим. Кожа на тыльной стороне ладони вспыхнула, и я едва удержалась, чтобы не отдёрнуть руку.

— Ты очень красивая, Мирослава.

Это не был комплимент в привычном смысле, не попытка сделать приятное, не ухаживание, даже не лесть. Это была констатация факта. Скупая, точная, как строчка в протоколе. И он не врал. Я и сама знала, что красива. За годы брака не «обабилась», как говорят в народе. Фигура осталась почти девичьей. Может быть, потому что детей не случилось? Господи, я снова об этом. Но сейчас, впервые за долгое время, я была рада их отсутствию. И не могла понять: это облегчение от того, что ребёнок не видит моего позора? Или просто очередная попытка оправдать свою бесплодность удобными обстоятельствами?

Я выдернула руку.

— Да, красивая. Всё соответствует вашим условиям, Даниил Романович. Кроме одного: молчать я не буду.

Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ: той самой усмешкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Но я уже привыкла. Или делала вид, что привыкла.

Аргунов повёл меня к столу.

Сервировка оказалась безупречной. Белая накрахмаленная скатерть, без единой складки. Хрусталь тяжёлый, дорогой, с гранями, которые ловили свет свечей. Белые свечи в высоких канделябрах. Два прибора. Напротив друг друга. Слишком близко для врагов. Слишком интимно для тюремщика и заложницы. Я почувствовала себя бабочкой, которую посадили на булавку и теперь рассматривают под лупой.

— Что ты знаешь об эскортницах, Мирослава? — спросил он, пододвигая мне бокал с вином.

Я не взяла.

— Сопровождение. Красивая девочка на руку богатому дядьке. Иногда, умный собеседник. Иногда, живой аксессуар.

— Не всегда, — он покачал головой, откинувшись на спинку стула. — Чаще — больше. То, что будет между нами, зависит от тебя. Но не совсем.

— То есть вы оставляете себе право передумать?

— Я оставляю себе право на всё, Мирослава.

— А я — право не молчать, — парировала я, сцепив пальцы под столом, чтобы он не видел, как они дрожат. — И право отказаться.

Он усмехнулся.

— Ты думаешь, у тебя есть право отказаться?

— А вы думаете, что нет?

— Посмотрим.

Он вдруг отодвинул тарелки. Спокойным, почти ленивым жестом сдвинул их к центру стола, освобождая пространство. Я не поняла зачем. И не спросила.

— Ты не игрушка, Мирослава, — сказал он. — Игрушки надоедают. А ты… вызов.

— А вы для меня — тюремщик, — ответила я. — И ничего больше.

— Пока.

Он смотрел на меня в упор немигающим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось отвести глаза. Но я не отвела. Я была Чёрной. Мирославой Чёрной, которая не умела молчать и не собиралась сдаваться.

— Вы просто хотите меня трахнуть, — выплюнула я.

Голос дрожал от злости или от страха, я уже не различала.

— Как и все остальные. Только маскируете под заботу. Под «защиту». Под «ты не игрушка». Но суть одна. Вы купили меня. И теперь хотите пользоваться.

Тишина.

Он встал.

Я не пошевелилась. Не отодвинулась. Гордость не позволила. Или страх, сковавший тело.

Аргунов обошёл стол. Встал за моей спиной. Положил руки на плечи. Пальцы оказались горячими, почти обжигающими, даже через ткань платья я чувствовала их жар.

— Ты хочешь знать, чего я хочу на самом деле?

Я промолчала.

Он наклонился. Губы коснулись шеи там, где бился пульс, где каждая секунда выдавала меня с головой. Я замерла, превратившись в