Наследница пророчества - Анали Сбрана

столь темного, что оно походило на ночное небо, торчали острые, как ножи, скалы. Одно неверное движение — и падение убьет ее еще до того, как она долетит до камней, но она обожала острые ощущения, которые подкатывали к горлу от самого желудка каждый раз, когда она наклонялась над краем.

Вскоре ее взгляд снова вернулся к гавани, и тоска переполнила ее.

Она отдала бы всё, лишь бы оказаться на одном из этих кораблей.

Купить билет, выйти в море и прибыть в другую гавань. В такую, где магазины забиты платьями с шифоновыми шлейфами, созданными для того, чтобы развеваться вслед за их владелицами. Где в кафе за тесными витринами ломятся от покрытых глазурью пирожных, сдобной выпечки и бриошей с ягодной начинкой. Она могла бы попробовать каждое угощение, попивая крепкий ароматный кофе, подслащенный молоком и кленовым сиропом. Она представляла, что в этом городе ее мечты находится университет, полный молодежи, жаждущей знаний и желающей обсуждать нечто большее, чем дневная рыночная цена на рыбу.

Какое богатство знаний было им доступно, думала она. У нее хранилось немало сборников и кодексов из коллекции ее матери. Поскольку теперь она отвечала за обучение Эмайра, ей приходилось знакомиться с ними гораздо чаще, чем хотелось бы, но Одра предпочитала приключенческие истории, а их достать было труднее, чем абрикосы.

Изредка ей везло, и кто-нибудь из постояльцев оставлял после себя сборник рассказов.

В молодости они с Фиерой прятались в морских пещерах, зажав в руках огарок свечи, чтобы осветить страницы фривольных книг, которые Одра утащила у гостей.

Одра протолкнула последний кусочек хлеба в рот, наслаждаясь сладостью меда в сочетании с кислинкой закваски.

Ей нравилось представлять, будто их смех до сих пор эхом разносится по глубоким пещерам — непрекращающийся каскад, напоминание о тех беззаботных днях. Когда они обе думали, что к двадцати трем годам эта гавань останется далеко позади.

Одра принялась ковырять отколотую плитку.

Прошло пять лет с тех пор, как она в последний раз смеялась вместе с Фиерой. С того дня, как ее подруга вступила в орден Ночниц, пойдя по стопам Эилиссы в бордель «Соленый змей».

Я поработаю всего одну ночь, Одра, и только. Эта единственная ночь принесет нам щепотку табаку, а то и целых пятнадцать террас, а может, даже глиф.

Неважно, что ни одна из девушек отродясь не видела глифа, даже в свои восемнадцать. Круглая железная монета, отчеканенная в столице Рускаля, была практически мифом, когда ты вырастала в таком захолустном городке, как Соленая Лощина.

Тогда она крепко сжала руки Одры своими ладонями. Через два дня у меня будет достаточно, чтобы заказать нам обоим билет отсюда.

Она произнесла это так яростно, ее карие глаза сияли, а волосы цвета кукурузного шелка развевались на ветру, свободные, как ветер. И Одра, конечно же, протестовала. Быть Ночницей было рискованно. Но Фиера настаивала, а Одра не хотела с ней спорить. У Фиеры были большие мечты; они были у обеих. Они искренне верили, что станут теми самыми двумя девочками, рожденными в борделях Соленой Лощины, кому удастся выбраться из этого гнилого городка.

Но один из матросов обошелся с ней слишком жестоко. Фиера не пережила даже единой ночи.

Так много кораблей уходило каждый день, но ее подруга никогда не окажется ни на одном из них.

Они даже не нашли того матроса. Он сбежал на корабле, и его так и не привлекли к суду. С другой стороны, какая справедливость могла быть для тех, кто работал в борделе?

Туман поглоти, забери эти мрачные мысли. Одра предпочитала помнить лишь хорошие времена с Фиерой. И не думать об их обещании, что однажды они уедут. О том каверзном чувстве, что преследовало их обеих, словно проклятие… что, несмотря на все обстоятельства, им было предначертано нечто большее, чем то, чем наградила их жизнь.

И правда заключалась в том, что Одра, хотя она все еще была жива, тоже никогда никуда не уедет.

Родители приютили ее, вырастили, полюбили как родную — и все же она втайне хотела уйти, позволить их мечте разрушиться вокруг них. Это было эгоистично и неправильно, но в конце концов ее борющееся, неразрывное желание, нет, принуждение заставить семью гордиться одерживало верх. Хотя в самые худшие минуты отчаяния, когда эта тоска бежать, уйти нарастала внутри нее, угрожая выплеснуться в действия… она всегда оставалась. Управляла трактиром, поддерживала двери открытыми, комнаты чистыми, а постояльцев сытыми и довольными.

Бросить мечту родителей, подвести их… Этого она не сделала бы никогда.

Ее надежда давным-давно была стерта до костей, похоронена рядом с Фиерой.

Одра отвела взгляд от судов и посмотрела дальше, в сторону Тумана.

Несмотря на название, на самом деле это был вовсе не туман. И у него было множество названий — в зависимости от того, откуда родом был человек на континенте Хавея. Большинство из них были более тонкими, не столь примитивными. Но здесь, в Соленой Лощине, это явление знали просто по его внешнему виду, который представлял собой… стену тумана.

Вокруг Тумана ходило больше слухов, чем при любом королевском дворе. Говорили, что эти испарения ядовиты; стоило вдохнуть их, как кровь в жилах превращалась в желе. Или что они удушают каждого, кто осмеливается пересечь их границу. Или что это прямой портал в гостиную Смерти.

Конечно, никто на самом деле не знал правды, поскольку оттуда еще никто не возвращался, чтобы рассказать об этом.

Хотя… Одра улыбнулась своим воспоминаниям. Много лет назад в «Фернуэлле» останавливался один ребенок — еще в те времена, когда Одра сама была ребенком. Мальчик рассказывал историю об одном пьянчужке, который выгреб на лодке прямо к Туману, просто чтобы испытать его на себе. Согласно рассказам того жутковатого паренька — если подумать об этом сейчас, — тело пьяницы в тот самый момент, когда он пересек границу Тумана, вывернулось наизнанку, обнажив его розовые и блестящие внутренности в свете луны, и все же, несмотря на гибель, собственное тело привезло его обратно к берегу.

Этот тревожный малец даже утверждал, что видел этого превратившегося в монстра вывернутого наизнанку человека собственными глазами во время посещения музея вместе с родителями — говорил, что мог разглядеть всю съеденную им еду и все остальное, причем тот стоял так гордо, уперев руки в бока, с мрачным выражением на круглом лице.

Одра назвала его лжецом, и не только потому, что не хотела ему верить (хотя надо признать, сама идея тела, движущегося само по себе, без человека, без души, заставляющей