Волк и воробушек - Иоланда С

Хильда выводит меня из его комнаты в коридор и закрывает за собой дверь. Она смотрит на свои крошечные часики с лёгким удивлением, но улыбается.

— Уже почти обед. Не приготовить ли вам что-нибудь? Не хочу перегружать вас в первый же день, но я могу показать вам немного того, чем мы занимаемся.

Неудивительно, что я снова начинаю чувствовать голод. Я всё ещё предпочла бы залезть обратно в кровать, но её гостеприимство — и ещё один приём пищи — заставляют меня снова последовать за ней на кухню. Мы заходим на кухню, где она знакомит меня с расположением шкафчиков и тем, где найти всё необходимое для приготовления еды. Она достаёт из ледника мясо, завёрнутое в мясницкую бумагу и бечёвку, и мы делаем маленькие бутерброды с ветчиной и едим вместе. Не много ли будет попросить ещё чашку кофе? Хильда, должно быть, читает мои мысли, потому что берёт кофейник, ставит обратно на плиту и включает конфорку, чтобы подогреть.

Ещё один приём пищи и чашка этого божественного напитка спустя Хильда соглашается, что мне лучше отдохнуть до ужина. Я благодарна за возможность передохнуть. Экскурсия была простой, но одновременно казалась ошеломляющей. Я застилаю постель и на мгновение ложусь на мягкое стёганое одеяло. Закрываю глаза, чтобы отдохнуть. Кофеин, бурлящий в венах, не даёт мне погрузиться в глубокий сон. Но лёгкая дрёма вполне подходит.

Я просыпаюсь, чувствуя себя немного лучше, чем раньше. Выглядываю в окно на задний двор. Густой лес и высокий снег делают побег практически невозможным. Я открываю окно и смотрю вниз — и понимаю, что там крутой обрыв, а спуститься не по чему. Почувствовав внезапную и болезненную потребность облегчиться — наконец-то после еды и питья, — я отправляюсь обратно в ванную.

Пока я сижу, я обдумываю другие варианты. Если я отвечаю за еду, могу ли я просто отравить этого Вольфа? Но я не могу отравить только его — придётся отравить и Хильду. Одна мысль об убийстве вызывает у меня тошноту. И даже если так, из-за такого глубокого снега побег снова невозможен. Я могла бы дождаться весны, не оставить следов и получить фору до того, как тела найдут. Новая волна тошноты накатывает на меня, и мне ничего не остаётся, кроме как отклонить эту идею. Если бы я могла вычислить их расписание и придумать настоящий план, возможно, у меня был бы шанс. Пока я мою руки, Хильда своим материнским голосом зовёт меня вниз.

— Жюльенна, спуститесь, пожалуйста. Месье Вольф дома.

Мой желудок подскакивает к рёбрам. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, чтобы вернуть его на место. В памяти всплывает воспоминание о моём первом выступлении: все взгляды устремлены на меня, горячие софиты и сетка безопасности репетиций в студии — теперь живое выступление перед ожидающей публикой. Ужас. Ничто не сидело как надо. Я боялась, что мои руки и ноги будут нелепо дёргаться, а я сразу забуду все движения. После молитвы с моим другом и глубочайшего выдоха мы вылетели на сцену и дали потрясающее выступление. Ещё один дрожащий выдох возвращает меня в настоящее, и мне снова ничего не остаётся, кроме как прыгнуть. Теперь моя сцена — этот дом, мои зрители — Хильда и этот загадочный мужчина. Моё выступление зависит только от одного — выживания.

Я справлюсь. Я справлюсь. Я справлюсь.

Я продолжаю повторять эту мантру, пока грациозно движусь к лестнице и спускаюсь. В глубине сознания я слышу угрожающее крещендо: за стеклянной дверью появляется высокая тень. Напряжение нарастает в лопатках с каждым осторожным шагом вниз. Когда дверь открывается, я почти теряю всё самообладание на нижней ступеньке и хватаюсь за перила, чтобы удержаться на ногах. Месье Вольф — тот самый внушительный мужчина в фуражке, которого я видела в первый день. Тот, чьё лицо хранится глубоко в памяти — но я не могу вспомнить откуда. Вблизи он кажется куда более устрашающим. Хильда помогает ему снять пальто, усыпанное тающими снежинками. Она стряхивает снег в фойе и вешает пальто. Он протягивает ей свою фуражку, и она аккуратно забирает её, прижимая под мышкой. Они говорят друг с другом по-немецки, и я пытаюсь замедлить своё колотящееся сердце, прислушиваясь. Его голос ровный и глубокий. Он говорит с такой чёткостью, что я сомневаюсь, что он хоть раз в жизни запинался или подыскивал слово.

— Жюльенна, позвольте представить вам Obersturmführer (Прим.: Оберштурмфюрер — офицерское звание) Райнера Вольфа, — наконец представляет нас Хильда.

Челюсть Райнера жёсткая, резко очерченная, с лёгкой тенью щетины, уже пробившейся после утреннего бритья. Его волосы зачёсаны назад — коротко выбритые по бокам и длинные сверху, аккуратные, с едва заметными серебряными нитями в медовой копне. Он проводит рукой по голове, поправляя выбившиеся пряди — после того, как снял фуражку. Щёки и острый нос раскраснелись от холода. Когда он улыбается Хильде и мне, вокруг глаз появляются мягкие морщинки. Он чертовски красив. И в моей голове вдруг вспыхивает мысль: а каково это — почувствовать его полные губы на своих?

— Она достаточно отдохнула, чтобы приступить к работе? — словно я всё ещё стою на лестнице, обращается он к Хильде.

— Спросите её сами.

В её немецком слышны жёсткие нотки — она даёт понять, что он ведёт себя невежливо. Сомневаюсь, что многие другие могут так с ним разговаривать. Райнер поворачивается ко мне, и наконец я вижу его лицом к лицу.

Не могу поверить, что не узнала их в то утро, когда прибыла. Его глаза. Те самые пронзительные ледяные голубые глаза, которые я впервые увидела, когда пела со своей труппой.

— Райнер, позво… — начинает Хильда.

— Жюльенна Оклер, — заканчивает он.

Райнер произносит моё имя с прекрасным урчанием, смешивая французское произношение со своим немецким акцентом.

Моё сердце падает, когда он приближается, и я осознаю его истинный рост вблизи. Я смотрю на него снизу вверх, широко раскрыв глаза. Я — замурзанная мышь под лапой холёного домашнего кота. Моя голова едва достигает верха его широких плеч. Когда Райнер берёт меня за руку, его шершавые кончики пальцев царапают мою нежную кожу, когда они ложатся в мою ладонь. Дрожь проходится по моему запястью, когда его холодные пальцы вдавливаются в мою плоть. Ногти моей свободной руки глубоко впиваются в перила. Я уверена, что оставила в дереве полулунные углубления. Хотя его присутствие вблизи пугает, в его прикосновении есть что-то знакомое и успокаивающее. Его хватка сильна, когда он подносит мою