Стражи Особого Назначения 3 - Катерина Дэй

А в следующую секунду Лика перестала дышать.

— ЛИКА! — крик Шакала вырвался из его груди, как раненный зверь, — громкий, надрывный, почти нечеловеческий.

Он смотрел перед собой широко раскрытыми глазами, будто пытался разглядеть в пустоте ответ, спасение, хоть малейший проблеск надежды. Зрачки расширились, отражая тусклый свет, а в глубине их застыл ужас — холодный, беспощадный, как лезвие ножа. В голове билось одно слово, превращаясь в заклинание, в молитву, в проклятие:«Нет, нет, нет…»

Сознание отказывалось принять очевидное. Все произошло слишком быстро — как удар клинка, которого не успел увидеть. Боль еще не пришла — ее заслонял шок, ледяной панцирь, сковавший чувства. Сердце будто остановилось, лишь разум продолжал биться в агонии: Лики больше нет.

Помертвевшими губами он все шептал: «Нет…». Он умер вместе с ней. В этот момент. Внутри что-то оборвалось, рухнуло, оставив после себя лишь пустоту — беззвучную, бездонную, как пропасть.

Как-то разом все потеряло значение. Мир вокруг поблек, превратился в серую, беззвучную пустоту. Цвета исчезли, звуки растворились, время остановилось. Потухшим, остановившимся взглядом он смотрел на друзей, на брата, на мертвенно-бледное лицо Иви. Их фигуры казались размытыми тенями, лишенными смысла.

— Лика! — разорвал тишину крик Иви.

Она схватила горячо любимую подругу за плечи, трясла, будто пыталась разбудить, вернуть, вырвать из объятий смерти. Пальцы дрожали, ногти впивались в кожу, но ответа не было — только безжизненная тяжесть и холод.

Иви закричала снова — на этот раз звук был хриплым, надломленным, как треснувшее стекло. Она прижала ладонь к груди Лики, пытаясь нащупать биение, но тишина внутри нее была абсолютной.

Она склонилась над бездвижным телом и начала ритмично надавливать ладонями там, где должно биться сердце — раз, два, три… — считая про себя, стараясь не сбиваться, не поддаваться панике.

Прижавшись ухом к груди Лики, Иви замерла, вслушиваясь. Но тишина была абсолютной — глухой, беспощадной, словно сама смерть накрыла их тяжелым покрывалом. Ни малейшего стука, ни намека на жизнь.

Рыдания подступили к горлу, сдавили его, но Иви не сдавалась. Она снова и снова повторяла движения, вкладывая в них всю свою волю, все отчаяние, всю надежду.

— Рейз! Сделай что-нибудь! — ее голос сорвался, смешавшись со слезами. Слова звучали прерывисто, будто она задыхалась. — Пожалуйста…

Она не ждала ответа — знала, что никто не сможет просто «сделать что-то». Но крик вырывался сам, как последний всплеск души, цепляющейся за соломинку.

Вокруг царила атмосфера безысходности. Рейз стоял в шаге от нее, сжимая кулаки, его лицо исказилось от бессилия. Он хотел помочь, хотел найти слова, действия, чудо — но ничего не приходило. Только этот жуткий звук — тишина, поглощающая все надежды.

Иви снова прижалась к груди Лики, пытаясь уловить хоть слабый стук. Ничего. Ни единого признака жизни. Ее пальцы, холодные и липкие от пота, продолжали ритмично надавливать, но внутри все сжималось от ужаса.

— Нет… — шептала она, и голос дрогнул, как натянутая струна. — Не уходи…

Иви сглотнула, пытаясь удержать рвущийся наружу крик. Она знала: если остановится, если сдастся — все будет кончено.

Но она не могла. Не хотела.

Снова и снова — раз, два, три… Она считала, как заведенная, не позволяя себе думать о том, что, возможно, уже слишком поздно. В ее глазах, залитых слезами, все еще тлела искра — слабая, почти угасшая, но живая. И эта искра заставляла ее продолжать.

— Арэн? — в последнем порыве надежды она подняла глаза на демарийца, и в ее взгляде читалась не просто просьба это была агония души, цепляющейся за последнюю соломинку.

Арэн Дэс медлил. В его взгляде, обычно холодном и непроницаемом, мелькнуло что-то неуловимое — не то тень сострадания, не то отблеск давней боли. Он знал цену потерям. Знал, как хрупок баланс между жизнью и смертью.

— Мне жаль, — произнес он тихо, почти шепотом. Но эти слова, едва слышные, обрушились на всех, как приговор. Как удар молота, разбивающий последние надежды.

Тишина. Она накрыла их, словно тяжелое одеяло, заглушая все звуки, кроме прерывистого дыхания Иви и ее беззвучных всхлипов. Время остановилось. Мир сжался до размеров этого зала, до бледного лица Лики, до ледяной руки, которую Иви все еще сжимала в своих ладонях.

Она покачнулась. Ноги подкосились, но Рейз мгновенно оказался рядом, подхватив ее. Но она вырвалась и снова склонилась над Ликой, вглядываясь в ее лицо, ища малейший признак жизни.

— Нет… нет… — ее голос дрожал, срывался на шепот. — Она не могла… не должна была… мы же вместе… мы как сестры…

Слова растворялись в воздухе, не находя отклика. Вокруг царила мертвая тишина — густая, осязаемая, словно тяжелый бархатный занавес, опустившийся на мир. Лишь редкие, рваные звуки пробивались сквозь эту пелену, обнажая глубину общего отчаяния.

Судорожные всхлипы Иви рвались из груди, как крики раненой птицы. Она не отрывала взгляда от подруги. Ее губы едва шевелились — беззвучные молитвы слетали с них, как призрачные тени. В глазах, полных боли и бессилия, отражалась вся тяжесть момента.

Тяжелое дыхание Рейза наполняло пространство. Он стоял рядом с Иви, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Его грудь вздымалась, будто он пытался вдохнуть не только воздух, но и надежду, и силы. В голове билась одна мысль: «Что еще можно сделать?». Но ответа не было — только безмолвная ярость и беспомощность.

Нэрри, уткнувшись в грудь Канмина, рыдала навзрыд. Канмин стоял неподвижно, словно каменная статуя, но в его глазах читалась мука. Его рука медленно, почти механически, гладила Нэрри по волосам, будто это единственное, что он мог сейчас дать.

Айс и Ашар стояли рядом, словно два близнеца скорби. Их фигуры сливались в единый силуэт — молчаливый, неподвижный, но полный невысказанной боли. Они не говорили, не двигались, только взгляды, устремленные на Лику, выражали все, что не могли передать слова.

А Шакал стоял неподвижно. Его тело еще держалось на ногах, но душа уже ушла вслед за Ликой — растворилась в той же безмолвной пустоте, что окутала ее. Он не слышал криков, не видел слез, не замечал движений вокруг. Весь мир сжался до одного-единственного образа: ее лица, застывшего в вечной безмятежности.

В этой тишине, в этом оцепенении он вдруг осознал с леденящей ясностью: мир без нее — не мир. Просто пустота. Без цвета, без звука, без смысла.

Она была его светом. Даже когда они были далеко друг от друга, даже когда между ними стояли стены недопонимания и расстояния, он знал: она жива. Это