Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

Четырнадцатое число. Поезд. Сочи.

Механически записывал серийные номера перфораторов, а сам видел перед глазами лицо Ники, когда она рассказывала про это чёртово море. Её глаза сияли так, будто она уже видела блики на воде, а я... я видел только серый бетон. Весь склад был пропитан запахом мазута и сырости, и этот запах казался запахом моей собственной жизни — серой, тяжёлой и неподвижной. Точно я сам был инвентарём, списанным и забытым в углу.

— Так, пять бетономешалок, три отбойника... — пробормотал я, стараясь сосредоточиться на цифрах, но они расплывались, превращаясь в дни, оставшиеся до её отъезда.

Пальцы сжимали дешёвую шариковую ручку так, что пластик жалобно поскрипывал. Мне было тошно от самого себя. Я ведь должен был радоваться, Ника заслужила этот глоток свободы после всего. Но вместо этого чувствовал себя брошенным псом, которого хозяин оставляет на цепи, уезжая в отпуск. Я не мог просить Нику остаться. Не имел права запирать её в этой душной квартире только потому, что мне страшно остаться одному.

Семнадцать лет в пустой квартире. С днём рождения, Соколов, ты снова один...

От этих мыслей желчь подступила к горлу.

— Ну что, Сокол, как успехи? — Андрей, зайдя на склад, окинул взглядом мою сгорбленную фигуру и нахмурился. — Чего замер, как памятник? Устал?

— Нормально, — отозвался, не поднимая головы, чтобы он не увидел в моих глазах эту жалкую зависть. — Завтра закончу с этим складом, и потом ещё второй. Думаю, до воскресенья закончу.

— Ты не перетруждайся. Вид у тебя, словно ты вагон кирпичей в одиночку разгрузил, а не записи делал. Бледный как покойник, Сокол. Иди-ка ты лучше перекуси, а то копыта откинешь прямо над журналом.

— Нормально всё, — отрезал, чувствуя, как внутри всё клокочет от его жалости.

Андрей хмыкнул, положил на стол шоколадный батончик и ушёл, оставив меня в тишине. Я отошёл к дальнему стеллажу, где в полумраке громоздились тяжёлые ящики с анкерными болтами. Металл был холодным и скользким от заводской смазки. Начал пересчитывать упаковки, тыкая в них пальцем: "Одна, две, три...". Старался сосредоточиться, чтобы выкинуть из головы все мысли, как вдруг за тонкой жестяной стенкой склада раздался щелчок зажигалки и характерный запах дешёвого табака.

—...да я тебе говорю, Андрей его за уши тянет, — раздался низкий, прокуренный голос Иваныча, одного из старых монтажников. — Нахуй нам тут этот сиделец сдался? Мало того, что молокосос, так ещё и статья какая паскудная.

Я замер, рука так и осталась лежать на холодном ящике. Внутри всё сжалось, превращаясь в тугой ледяной узел.

— Слышь, ну дело же закрыли, — отозвался второй, кажется, это был Саня. — Сказали, что улик нет.

— "Улик нет" не значит, что не делал! — Иваныч сплюнул. — Знаем мы, как такие дела закрываются. Девка — дочка миллионера, Киреева. Тот, небось, замял, чтоб позора на весь город не было, а пацан теперь гуляет. Я бы на месте отца его в бетоне закатал.

— Да ладно тебе, Иваныч, — неуверенно возразил Саня. — Андрюха говорит, пацан пашет как проклятый.

— Да пошёл он нахуй со своим "пашет"! — взорвался Иваныч, ударив кулаком по жестяной стене склада, так что весь ангар отозвался мерзким дребезжанием. — Сегодня он на складе крысится, а завтра к чьей-нибудь дочке в трусы полезет? Таким ублюдкам место у параши, а не в бригаде. Гниль это, Саня. Чистой воды гниль. Я бы лично этому щенку ебало вскрыл, если бы Андрей не впрягался. Киреев — мужик при деньгах, он просто так на говно исходить не станет, значит, было за что пацана притянуть.

— М-да, — Саня затянулся, судя по паузе. — Сто тридцать первая это пиздец. Ладно бы подрался, с кем не бывает, дело молодое. Но бабу силой — это последнее дело. Там же девчонка совсем мелкая, школьница ещё.

Я стоял, не шевелясь, боясь даже вздохнуть. Каждое их слово входило в спину как ржавый гвоздь, разрывая плоть и оставляя после себя заразу. Они постоянно обсуждали баб, пускали сальные шуточки вслед прохожим, хвастались своими "подвигами" по пьяни. Слышал, как они ржали над историей, как кто-то "уломал" малолетку в подворотне. А сейчас строили из себя святых судей.

— Уволить его к херам собачьим, — добавил кто-то третий, чей голос я не узнал, но в нём было столько брезгливости, что меня передёрнуло. — Мужики недовольны. Рядом с таким в одной бытовке сидеть — западло. Пускай валит на все четыре стороны, пока ему голову арматурой случайно не проломили. Несчастные случаи на стройке, дело обычное.

Сполз по стене, и сел на бетонный пол, холод от камня мгновенно прошил штаны, но я его почти не чувствовал. Внутри было куда холоднее.

— Видел в понедельник его жену, — усмехнулся кто-то. — Запуганная до смерти, точно этот постарался. Видал, как она за него цеплялась? Как побитая собака за хозяина. Видать, так отходил её, что слова поперёк боится вставить. Не удивлюсь, если она вскоре руки на себя наложит. С таким-то "защитничком" долго не протянешь.

Я с силой сжал голову руками, запуская пальцы в волосы и прижимая ладони к ушам так плотно, что в ушах зашумело. Готов был раздавить собственный череп, лишь бы эти голоса, превращающие нашу с Никой попытку спастись в грязный анекдот, замолкли. Я ненавидел себя, понимая, что они правы: я принёс в жизнь Ники только грязь и боль. Из-за меня её клеймят женой насильника, из-за моей фамилии на неё смотрят с жалостью и отвращением. Я её тень, её проклятие.

Внезапно в кармане куртки коротко завибрировал телефон. Зло вытащил его, готовый сорваться на любого, кто решил меня побеспокоить в этот момент, и выплеснуть всю ту желчь, что скопилась внутри, но на экране высветилось: "Принцесса". Гнев испарился мгновенно, оставив после себя странную, звенящую тишину. Я замер, глядя на светящиеся буквы, и тяжёлое дыхание начало постепенно выравниваться. Выдохнул, разжимая кулаки, и открыл сообщение.

Принцесса:

"Ян, привет... Прости, что отвлекаю. Ты знаешь где лежат большие ножницы? Не могу найти. Нужно подрезать нитки на костюме, а маленькие не режут."

15:20

Я невольно прикрыл глаза, представляя её в нашей однушке. Там сейчас тепло, пахнет её чаем, а не этим грёбаным мазутом. Ника, наверное, роется в ящиках, хмурится и закусывает губу, как всегда, когда что-то теряет. Этот образ был таким нормальным, таким чистым на фоне того дерьма, что вылили на меня мужики за стеной, что у меня встал ком в горле. Она