Слова, что обрушат небеса - Анна Панкратова

маленьких желтых огоньков украшала зеленые ветки с искусственным снегом с блестками: чтобы спасти нервы своим новым хозяевам. Украшали вместе. Деймонд ожидал скучную ёлку в одном цвете, но Харпер вытащила коробку со старыми игрушками и заявила, что память куда важнее трендов.

— Почти все игрушки с советских времен или начала двухтысячных. Мы с бабушкой ими украшали елку. Это важно как память, — осторожно сказала она, с сомнением смотря на Деймонда.

— Красота невероятная, — ответил он, рассматривая старые игрушки. Шарики разных цветов, звери, домики и сосульки. Каждая — уникальная. — Вешаем?

Спустя час квартиру было не узнать. Деймонд и сам начал радоваться как ребенок, пока они соединяли старые украшения, оставшиеся еще от ее бабушки с теми, что купили сегодня.

Помимо елки поставили статуэтки на все поверхности, аж два деда Мороза (не смогли выбрать одного в магазине), искусственные свечи. Повесили венок со стороны квартиры на входную дверь. Усадили несколько мягких игрушек на спинку дивана и наконец устроились на диване сами. Продолжали делиться историями из детства, описывали традиции своих миров.

Когда Харпер легла на колени Деймонда, он начал накручивать ее волосы на палец.

— Я изучил дневники твоей бабушки, — сказал он. Харпер напрягалась, и он поспешил успокоить ее: — Ничего страшного я не нашел.

— Точно? — не поверила она, но не сдвинулась с места.

— Точно. Прасковья очень любила тебя, веснушка. А вот твою мать ненавидела с самого начала. А от сына отвернулась, едва он бросил тебя, так испугался Мирославу. Называла трусом, подлецом, пыталась понять, как тебя можно было бросить.

— Я всегда чувствовала ее любовь, — ответила Харпер. — Она знала, что Мирослава — Смерть?

— Не знала. Она пыталась копать на нее, но быстро поняла, как это опасно: Мирослава угрожала. Пыталась спрятать тебя, но и тут не вышло. Одно время она хотела рассказать тебе, что ты темная, отвести в Мунфол, чтобы пробудить магию, но испугалась, что сделает хуже. Она очень надеялась, что избранная не ты. И она считала себя виноватой за это. Она умерла с мыслью, что очень ошиблась. Умерла с этой огромной виной на душе.

— Но она ни в чем не виновата! — горячо воскликнула Харпер, садясь. Резко повернулась к Деймонду. — Это было очень трудное решение! Кто знает, что бы произошло, если бы я оказалась в Мунфоле раньше времени!

— Да, но… я просто передаю ее мысли. Она поддерживала связь с Алексом. С каждым годом их отношения становились все хуже. Она пыталась устроить вашу встречу в Паттайе (да, вы не просто так поехали именно туда), но он наотрез отказался, заявляя, что не будет вмешиваться в игру Мирославы. Он знал, что Прасковья умирает. Она очень просила его приехать, чтобы ты не осталась одна. Прости, Харпер. Зря я это рассказал. Не подумал.

Она качнула головой, сделала глубокий вдох, пока Деймонд корил себя: она и без этих подробностей не могла простить отца, пыталась забрать вину за его поступок на себя, а он подлил масла в огонь.

— Что она знала про свитки? — Харпер тряхнула головой, вырываясь из печали.

— Немного. То же, что и все. Она молила бога, чтобы не ты стала избранной. Хоть и понимала, что шансов мало, поэтому так просила Алекса приехать.

— Он трус, вот и все. Как думаешь, когда моя мама вступит в игру? Она должна что-то сделать.

— Не знаю. Повезет, мы успеем уничтожить все свитки до этого. Но по правде, уверен…

— Она уже играет нами, словно шахматными фигурами? Угу. Тоже так думаю.

— Мы справимся. Все будет хорошо.

Деймонд отошел к столу, вытащил конверт из записной книжки.

— Это я не читал. Адресовано тебе.

Харпер трясущейся рукой взяла письмо. Смотрела на него так, словно ей дали не последнее слово бабушки, а огромного паука.

— Я… чуть позже, ладно? Надо собраться… м-м, с мыслями.

Харпер потерла лоб, откинулась на спинку дивана, закрыв глаза.

— Я пойду напишу что-нибудь, — заявила она. С грустью оглядела Деймонда, закусила губу. — Не отвлекай, я все еще истекаю кровью, если что.

Он улыбнулся, догадываясь, что она собиралась писать.

Ночью они поменялись местами, ведь Харпер нашла Деймонда на кухне, а не он ее. Он задумчиво смотрел на парк, который медленно заваливало снегом, и пил коньяк.

Харпер запустила руки под его кофту, оставаясь позади, нащупала шрам на боку, провела по твердому животу, поднялась к груди, осторожно поцеловала в шею.

— Ты в порядке?

— Сегодня ровно пять лет. Как Робин казнили, — тихо пояснил Деймонд.

Харпер покрылась мурашками. Язык прилип к небу: надо бы что-то сказать, но что? Особенно стыдно признать, что порой она ревновала его к мертвой жене!

Деймонд взял ее руку, поцеловал костяшки, выдохнул, немного расслабляясь.

— Ты мой холодный Питер, веснушка, — заговорил он, поворачиваясь. Поставил стакан на подоконник и притянул Харпер к себе. — Но в тебе всегда можно согреться. Привязать бы тебя к себе, чтобы никто тебя не забрал.

— Я сама не уйду, — тихо ответила она, очарованная его взглядом. Горела только одна слабая лампочка над плитой, но Харпер все равно видела его внимательные синие глаза, утопала в них, зачарованная тем, что находила в них: тепло, заботу и желание согреть душу.

— Я так хочу, чтобы ты никогда не страдала. Хоть правда привязывай к себе, чтобы всегда защитить. Я готов убить каждого, кто тебя касался. И жалею, что отпустил Дэна. Он должен был ответить за то, что сделал.

— Деймонд… — просипела Харпер. Вот теперь она точно не знала, что сказать. Вроде в любви успели признаться друг другу, столько времени успели провести в объятиях друг друга, но эти слова в полумраке кухни, его взволнованное лицо, уязвимость, с которой он говорил, так надрывался порой голос, заставляли тело покрываться мурашками. Словно это гораздо, гораздо интимнее и важнее, чем все, что успело между ними произойти.

— Люблю тебя, — прошептал Деймонд, обнял, закапывая руку в ее волосах, вдохнул ее запах, улыбнулся. — Еще чуть-чуть, и я бы свихнулся, если бы не нашел тебя.

— Я тоже, — признала Харпер, обнимая его в ответ. — Спасибо, что упал на мою кухню.

— Чай?

— Угу.

Харпер продолжала разглядывать Деймонда, пока они пили чай, пытаясь понять, что изменилось. Сердце колотилось, ладони вспотели, а она не могла