Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Не желая больше его провоцировать, я расправляю плечи.

— А если я проиграю? — шепчу я.

Он наклоняется ко мне. Ближе, ближе, пока его лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Глаза сверкают в лунном свете — голубые, как лед, как небо, как смерть.

— Тогда я скреплю наш союз, трахая тебя над своей могилой.

ПЯТЬДЕСЯТ ОДИН

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я проглотил вторую книгу о Рапунцель.

Прости за этот хищнический термин, но он лучше всего описывает то, как я набросился на твою рукопись. Я не мог остановиться. Страница за страницей, глава за главой — я проглатывал текст, как умирающий от жажды пьет воду после недели в пустыне.

И наслаждался каждой секундой.

Твоя Рапунцель стала еще глубже, еще темнее, еще прекраснее. Сцена, где она принимает свою природу — не как проклятие, а как дар, — заставила меня перечитывать абзац снова и снова. Я чувствовал ее боль, ее освобождение, ее силу.

Будет ли третья часть? Пожалуйста, скажи, что да.

Теперь, когда ее ликантропия под контролем — когда она научилась управлять зверем внутри себя, — я могу представить, что жители деревни захотят отомстить. За ее маленькие шалости. За тех, кого она убила, защищаясь. За страх, который она вселила в их сердца.

Они придут с факелами и вилами, как в старых фильмах. А она будет ждать их, стоя на пороге своего дома, с глазами, горящими желтым огнем, и улыбкой, от которой кровь стынет в жилах.

Я хочу увидеть эту битву, Аметист. Напиши ее для меня.

---

Ты спрашивала об отце. О том, что было после того, как я попал в «Чистильщик».

Он приезжал ко мне всего один раз за все время, что я там провел. Всего один раз за месяцы, годы унизительной работы, голода, холода и отчаяния.

Он появился в нашем фургоне, когда я чистил кровь с очередного комплекта одежды. Вошел без стука, в своем безупречном костюме, с идеальной прической, с холодным презрением в глазах.

Он хотел знать, почему способный молодой человек, которого он выковал, как клинок, отказался от возможности стать первоклассным убийцей. Почему я провалил выпускной. Почему предпочел возиться с грязью и трупами, вместо того чтобы выполнять миссии и получать награды.

Он ожидал, что я буду возмущаться. Думал, я заговорю о своих сестрах, о девушках, которых он использовал, о варварской церемонии вручения дипломов, где дети убивают детей.

Когда я спокойно объяснил, что вырос из необходимости заслуживать его расположение, он пришел в ярость.

Я никогда не видел его таким. Лицо побагровело, глаза вылезли из орбит, руки сжались в кулаки. Он орал так, что, наверное, было слышно за километр.

Последовал гневный монолог о том, что я ни за что превратил его младшего сына в овощ. Что я поверил какой-то прислуге, а не своему отцу. Что я разрушил жизнь мальчика, который всего лишь "играл" с дочерью экономки.

Очевидно, это было преувеличением. Я знал правду. Я верил своей младшей сестре, а не его лжи.

Он спросил, хочу ли я потратить свою жизнь на то, чтобы убирать за ним после преступлений. Спросил с таким презрением, с такой насмешкой, что у меня внутри все перевернулось.

Я ответил утвердительно. Спокойно, глядя ему в глаза.

Да, сказал я. Я хочу убирать за тобой. Потому что каждый раз, вытирая кровь твоих жертв, я буду знать, что однажды придет и твоя очередь.

Он ушел. На пороге обернулся и сказал, что ему стыдно быть моим отцом.

Возможно, он хотел меня задеть. Возможно, думал, что эти слова раздавят меня, сломают, заставят умолять о прощении.

Но я не мог выбросить из головы тех девушек. Их лица, их глаза, их истории. Все, чего я хотел, — это уничтожить его и его организацию.

В течение следующих нескольких месяцев я усердно работал с Чистильщиком. Лучше всех, быстрее всех, чище всех. Я не жаловался, не спорил, не просил поблажек.

И это сработало.

Чистильщик назначил меня руководителем группы. Я получил собственный фургон, собственные задания, свободу передвижения по городу.

Теперь я мог ездить, куда хотел. Мог знакомиться с людьми, заводить связи, собирать информацию. Я встречался с другими членами фирмы — от простых техников до элитных убийц, от операторов слежения до врачей, которые латали раны после заданий.

Я помогал им. Прикрывал ошибки, которые могли стоить жизни оперативникам. Подчищал следы, заметал улики, делал так, чтобы их промахи исчезали без следа.

И самое главное — я узнавал секреты.

В течение оставшейся части года я узнал несколько фактов о компании, от которых кровь стыла в жилах.

Во-первых, фирма относилась к своим наемным убийцам как к расходному материалу. Их учили, кормили, одевали, но не ценили. Если оперативник погибал во время задания — его списывали. Если его ловили — открещивались. Если он пытался уйти — уничтожали.

В мои обязанности входило скрывать смерть таких оперативников. Заметать следы, подделывать документы, делать так, чтобы мир думал, будто они просто исчезли.

И избавляться от тех, кто покидал свои посты.

Я узнал, что на каждом из нас было несколько маячков. Под кожей, в зубах, в одежде. Сбежать было невозможно — тебя найдут где угодно и накажут так, что мало не покажется.

Но я не сдавался. Я подружился со многими недовольными сотрудниками. Тех, кто чувствовал себя загнанным в угол, кто ненавидел свою работу, кто мечтал о свободе.

Среди них была женщина из отдела слежения. Она помогала мне годами, не задавая лишних вопросов. В обмен на ответную услугу — я должен был вытащить ее брата из программы, куда его отправили после провала.

Она помогла мне извлечь устройства, спрятанные под кожей. Маячки, передатчики, жучки. Я всегда носил их с собой, в специальном контейнере, чтобы система думала, что я все еще на месте.

Я ждал подходящего момента для побега.

Он наступил скорее, чем я думал.

---

Вопросы от фанатов:

— Как продвигается книжный клуб?

Благодаря вашей неизменной поддержке наш книжный клуб скоро станет реальностью.

Со следующей недели все восемнадцать заключенных, приговоренных к смертной казни, будут собираться в комнате отдыха по средам. Маленькая комната с пластиковыми стульями, столом и кофе-машиной, которая не работает. Мы будем сидеть там и обсуждать литературу.

Начальник тюрьмы предлагает Библию, поскольку это единственная книга, которая есть в тюрьме в достаточном количестве. У нас есть двадцать экземпляров — старых, потрепанных, с залитыми