В Глубине - Эли Хейзелвуд

ботинок прочертил в песке. — Марьям сказала, что тебя нет в Калифорнии. А я вспомнила, что ты всё еще делишься со мной геолокацией, и... — Она пожимает плечами. — Я могла бы позвонить. Но решила, что поведение, столь ужасающее, как мое, заслуживает грандиозного жеста.

Я считаю себя добрым человеком, но у меня нет ни малейшего желания это отрицать.

— Тебе не обязательно принимать извинения. Я просто хотела посмотреть тебе в глаза, когда буду говорить... — Она, кажется, осознает, что на самом деле не смотрит мне в глаза, и поднимает голову. — Прости, Ванди. Я облажалась по-крупному. И мне нет оправданий.

Я изучаю её знакомое, любимое лицо. Она выглядит усталой. Измученной. В серости этого пасмурного дня её волосы кажутся тусклее, чем обычно. — Я никогда не пыталась ничего у тебя забрать.

— Боже... я знаю. — Её лицо искажается, будто само воспоминание о своих словах причиняет ей боль. — Я знаю, Ванди. Я знаю тебя. И даже если бы ты пыталась — ни Люк, ни титул NCAA не были моими. То, что я наговорила... я была не в себе. Я могла бы рассказать тебе, в каком состоянии я была, но я не хочу, чтобы ты подумала, будто я пытаюсь найти оправдания своему поведению...

— Расскажи. Потому что я пыталась понять, что я сделала такого, чтобы заслужить подобное отношение, и...

— Ничего. — Она тянется, чтобы взять меня за руку, и отводит взгляд, когда я инстинктивно отстраняюсь. — Я знала, что вы с Луком встречаетесь, но... годами мне приходилось вытягивать из него личную информацию чуть ли не ломом, а ты не из тех, кто стал бы хвастаться. Я думала, ваши отношения останутся чисто сексуальными и никогда не перерастут в нечто большее. И, честно говоря, пока я встречалась с Тео, я почти не думала о вас двоих, что... не совсем поведение влюбленного человека. — Она потирает лоб ладонью. — Мы с тобой так сблизились, я не могла поверить, как мне повезло. Когда ты выиграла национальное первенство, я была искренне рада. Но потом ты поехала в Амстердам, и Карисса сделала ваши с Люком фото и прислала их мне.

— Карисса?

— Видимо, она сохранила мой номер за все эти годы.

— Господи.

— Уверена, она всё это время планировала использовать его во зло. Она думала, что поймала Люка на измене с моей подругой, и прислала целую гребаную фотосессию, где вы играете в туристов. Мы с ним... мы оба поняли еще много лет назад, что у нас мало общего. Он оставался со мной из благодарности, потому что я помогла ему пережить потерю матери. А я... я не признавалась себе в этом до прошлой недели, но я оставалась с ним, потому что статус «девушки Лукаса Блюмквиста» ощущался как огромный средний палец всем хулиганам, которые травили меня в старшей школе. — Она качает головой, будто ей стыдно за это. — Поэтому, когда Карисса прислала фото, я сказала себе, что мне плевать. Но то, как он смотрел на тебя... Я не думаю, что он когда-либо хотел чего-то или кого-то так сильно, как хочет тебя. И это задело меня, ведь я была с ним годы. А потом Тео всё разорвал, этот ложный допинг-тест... Я поняла, насколько я одинока. Вы с Лукасом так меня поддерживали, но когда я жила у него, он каждую ночь спал на диване, и я видела: всё, чего он хочет — это быть рядом с тобой. Он оживлялся в разговоре только тогда, когда упоминали тебя. Он провожал меня на тренировку только для того, чтобы найти укромное место и смотреть, как ты прыгаешь. Между нами никогда такого не было. Я начала сомневаться во всей своей гребаной жизни. А потом... на NCAA я была фавориткой, но выиграла ты. И Лукас праздновал с тобой, выглядя таким влюбленным.

— Мне было больно, и мне нужен был злодей в моей истории. Но потом голова прояснилась. Тебя не было рядом, чтобы я могла извиниться, поэтому я начала с Лукаса, и... он разложил всё по фактам. Всё то, что я и так должна была знать о нем, о себе, о нас, он упаковал так, чтобы я увидела ясно. Как мало нас связывало. Мы были ближе всего в шестнадцать — не когда он переехал в США, не сейчас, когда мы взрослые. Когда мы были детьми. Меня никогда даже не заботили его мечты... мы были созависимыми друзьями, но наши романтические отношения давно умерли, даже если мы годами играли в «Уикенд у Берни». Лукас был надежным, я знала, что всегда могу на него опереться. Он был... — Она смеется. — Он был моим матом для приземления. И когда я увидела, как он целует тебя, я почувствовала, что ты вырываешь этот мат у меня из-под ног. И это ударило в пять раз больнее, потому что это была ты, а у меня никогда не было такой подруги, как ты.

Я фыркаю. — Пен, у тебя столько друзей. Тебя все любят.

— И они классные. Но с тобой... всё всегда было так легко. Ты никогда не судила меня, я чувствовала себя принятой. И когда я поняла, что теряю и Люка, и тебя, я сорвалась. Я повела себя так, будто Люк — это сэндвич, который украла чайка, и...

— Ты хочешь сказать, что чайка — это я?

— Думаю, да.

Я борюсь с улыбкой. — Вау. Спасибо.

— Это лучше, чем то, кто я.

— И кто же ты?

— Гребаный злодей.

Я вздыхаю. На этот раз я сама тянусь к её руке — холодной, шершавой, такой тонкой в моих ладонях. — Я не думаю, что всё так просто. Были просто... решения, которые мы принимали. И последствия. — Я пожимаю плечами. — Я тоже совершала ошибки. Я могла сказать тебе, что влюбляюсь в него.

— И я бы, скорее всего, всё равно повела себя как стерва. — Она встает с грустной улыбкой. — Я пришла извиниться. То, что я сказала, было жестоко и лживо. Я украла у тебя радость от первой золотой медали. Я хочу загладить вину, но не знаю как. Если ты больше не хочешь со мной дружить — это справедливо. Если хочешь заставить меня попотеть, чтобы вернуть доверие — это тоже справедливо. Я буду стараться, поверь мне. Если хочешь подумать... не торопись.

Я киваю. — Спасибо. — Внутри становится легко. Впервые за долгое время меня не засасывает в зыбучие пески. — Спасибо, что рассказала мне всё это.

— Спасибо, что выслушала, Ванди.

Я смотрю, как она отходит, и когда она оказывается