Песня о любви - Эль Кеннеди

Потом она говорит:

— А что, если я не готова? Если у меня не получится? Я же не чья — то мама.

Я крепче сжимаю её руку.

— Мы разберёмся. Что бы ты ни захотела, что бы тебе ни понадобилось, я с тобой.

Она шмыгает носом, глядя на воду.

— Меня пугает, что ты не выглядишь напуганным.

Усмехаясь, я прижимаю ее руку к своей груди, где сердце бьется сильнее, чем когда — либо.

— Чувствуешь, как быстро оно бьётся? Я в ужасе, блин. Но... две недели, — напоминаю я. — Мы переживём эти две недели вместе. Никакой спешки, никакого давления. Просто мы.

— Мы, — медленно повторяет она, как будто пробуя слово на вкус.

Я нежно поглаживаю её костяшки.

— Ты можешь сделать это для меня, детка?

— Да. — Блейк наклоняется ко мне и кладёт голову на моё плечо. — Я могу это сделать.

Глава 44. Блейк

Это

Несмотря на то, что мы договорились держать это в секрете, мы решаем сделать немыслимое — рассказать обо всём отцам. Не потому, что мы отчаянно жаждем прозрачности, а потому что токсикоз обрушился на меня, как рой саранчи. Он настигает меня внезапно, на следующий день после нашего с Уайаттом разговора на пирсе, превращая жизнь в сплошное страдание.

Мама рассказывала, что, когда она была беременна мной, ее тошнило только по ночам. Моя тошнота начинается утром, потом (веселье) продолжается до самого вечера, а потом (какое везение) растягивается до глубокой ночи.

Беременность — отстой.

В первый день нам удалось убедить отца, что у меня двадцатичетырёхчасовой желудочный грипп.

На второй день, который я провела в обнимку с унитазом, было сложнее — он начал волноваться и предложил съездить в приёмный покой. Мама убедила его, что это, наверное, сорокавосьмичасовой грипп, а сама тайком съездила в город и привезла безопасные для беременности желудочные средства. Они не помогли.

На третий день, когда папа уже был готов сам отвезти меня в отделение неотложной помощи, мы с Уайаттом наконец созвали семейный совет.

Шестьдесят секунд назад мы рассказали отцу и родителям Уайатта о беременности. Теперь мы сидим в своих шезлонгах и ждем взрыва.

Он не происходит.

Папа и Гаррет на мгновение переглядываются. Затем они кивают и снова поворачиваются к нам.

— Ладно, — говорит папа.

— Хорошо, — говорит Гаррет.

Я морщу лоб.

— Что происходит?

— Ты беременна, — говорит папа.

— Да, я знаю! Я спрашиваю, что здесь происходит. — Я машу рукой между ними. — Вы двое нормально к этому относитесь?

Они пожимают плечами, и это усиливает мои подозрения. Уайатт рассказывал мне о той ночной прогулке на лодке, которую устроил для него мой отец. Что, если они снова увезут его?

— Пожалуйста, не топите его, — выпаливаю я.

Все вздрагивают.

— Милая, — начинает мама.

— Нет, — перебиваю я. — Именно это и происходит сейчас. Вот почему они так спокойны. — Я обращаюсь к родителям Уайатта. — Вы не можете позволить ему убить вашего сына.

— Я никого не собираюсь убивать! — протестует папа, сгибаясь от смеха.

— Нет, она права, — с тревогой говорит Уайатт. — Вы слишком спокойны. Я этому не доверяю.

Мама Уайатта с любопытством смотрит на него.

— Ты сам довольно спокоен.

— Да, потому что, как мы только что сказали, мы подождем результатов сканирования, прежде чем принимать какие — либо решения.

Ханна кивает.

— И мы поддержим любое ваше решение.

Я испытываю облегчение. Хотя за Ханну я и не волновалась. Она такая же уравновешенная, как моя мама. Это наши отцы — сумасшедшие. И все же ни один из этих психов, похоже, не встревожен.

— Пап, — говорю я, — ты не можешь быть этому рад.

— Рад? — переспрашивает он. — Ну. Не могу сказать, что беременность моей двадцатиоднолетней дочери входила в мои планы на ближайшие пять лет. Но... — он пожимает плечами. — Всякое бывает.

— Всякое бывает? — переспрашиваю я. — Что здесь происходит?

Из телефона, лежащего в центре стола, доносится сдавленный возглас. Это Джиджи. Она вернулась в Даллас, но Уайатт не хотел ничего рассказывать родителям, не посоветовавшись с сестрой. Я его не виню. Будь у меня брат или сестра, я бы тоже их позвала.

— О боже, — говорит Джиджи. — Я знаю, что происходит. Они хотят этого.

Мой взгляд возвращается к нашим отцам.

— Вы счастливы, — обвиняет их Джиджи. — Признайтесь.

— Опять же, я не уверен, что слово «счастливы» здесь уместно, — осторожно говорит Гаррет. — Но мы вроде как смирились с этим.

— Что, черт возьми, это значит? — спрашивает Уайатт.

— Это значит, что, когда мы смирились с тем, что эти отношения будут, хотим мы того или нет, мы, конечно же, обсудили все возможные варианты развития событий. Например, свадьбу, — говорит его отец.

— Мы разделим расходы на свадьбу, — вмешивается мой. — Так у нас будут равные права.

— У вас не будет прав, — раздраженно говорит мама. — Это их свадьба.

— Не будет никакой свадьбы! — вмешиваюсь я, начиная злиться.

— В общем, после свадьбы, естественно, следуют дети. — Папа ободряюще смотрит на меня, что ничуть не ободряет. — Не волнуйся, сладкая горошинка. Мы уже всё обсудили.

О боже. Я тру лоб.

— Грэхем будет первым в двойной фамилии. Грэхем — Логан. Потому что Грэхемы всегда первые, — объясняет Гаррет.

— Но Логаны всегда приходят на помощь и добиваются цели, — самодовольно говорит папа.

— Если это мальчик, у Грэхемов право выбирать среднее имя.

— Если девочка — у Логанов, очевидно.

— А потом график, когда дедушка будет нянчить...

— Ладно, достаточно, — перебивает Ханна, в то время как из динамика телефона доносится неудержимый смех Джиджи.

— Так, ребята, — щебечет близняшка Уайатта. — Мне нужно ответить на рабочий звонок. Но... может, поздравляю? В любом случае, мы с Люком сохраним это в тайне. Обещаю.

— Спасибо, но я не волновался, что вы с Дятлом проболтаетесь, — говорит Уайатт, прежде чем она отключается. Он поворачивается, чтобы уставиться на отца. — Это ты меня волнуешь.

— Да, — вставляю я. — Я знаю, у нас тут вся эта нездоровая семейная динамика, где все лезут в дела друг друга, но я не хочу, чтобы кто — нибудь знал. Если мы решим его оставить, беременность будет секретом, пока не закончится первый триместр.

Папа в ужасе.

— Мы даже Дину и Таку не можем сказать?

— Особенно Дину, — ворчит Уайатт.

Тем временем я спотыкаюсь на последней фразе — и на слове «если».

Если мы его оставим.

Мы сказали нашим семьям только потому, что мне нужно было объяснить, почему меня тошнит каждую минуту, но теперь, когда мы посвятили их в эту