Песня о любви - Эль Кеннеди

нам объяснила. — Он гладит меня по щеке, его большой палец скользит по скуле, и из моих глаз вырываются слезы. — Эй, все в порядке. С тобой все будет хорошо.

Теперь я плачу навзрыд. Доктор Леши говорила что — то о гормонах и о том, что у меня всё ещё высокий уровень ХГЧ в крови. Видимо, его нужно будет контролировать, пока он не упадёт до нуля, чтобы убедиться, что не осталось никаких «тканей». Я еще как минимум несколько недель буду вести себя как истеричка из — за гормонов, а может, и дольше. Потрясающе.

— О, детка, пожалуйста, не плачь.

Уайатт садится на кровать и с бесконечной нежностью обнимает меня. Я чувствую боль в боку, но мне все равно. Прижимаюсь лицом к груди Уайатта, вдыхая его знакомый пряный аромат, наполняя им лёгкие, чтобы больше не чувствовать этот ужасный антисептик.

— Мне так жаль, что это случилось, — шепчет он мне в волосы. — Я знаю, что ты расстроена. Но ты молода, здорова, и врач сказал, что у тебя сохранились обе трубы...

— Я хотела этого.

Он удивленно замирает.

Я поднимаю голову, вытирая слёзы.

— Я даже не осознавала, как сильно этого хотела, пока не поняла, что все кончено.

— Думаю... может, я тоже этого хотел, — говорит Уайатт, и почему — то это вызывает у меня вспышку гнева.

— Хватит врать.

Он ошеломлён.

— Я не вру.

Я отворачиваюсь, внезапно не в силах смотреть на него. Каждый вдох дается мне с таким трудом, будто я проталкиваю через легкие битое стекло. Гнев вспыхнул ни с того ни с сего, и я чувствую себя ничтожной и смущенной, но в то же время не могу его остановить.

— Пожалуйста, посмотри на меня, — мягко говорит он.

Но я не могу. Не знаю почему. Знаю только, что в голове звучит циничный голос, который твердит, что горе, которое я вижу в его глазах, ненастоящее. Это фальшь. На самом деле он испытывает облегчение.

— Всё нормально, Уайатт, — бормочу я. — Не нужно притворяться.

Он берет меня за подбородок и мягко поворачивает к себе. От шока и боли на его лице меня охватывает чувство вины, но страх уже завладел мной, свернувшись в груди, как удав.

— Ты не хотел этого, — говорю я. — Не по — настоящему. Нормально — признать это.

— Это неправда. Никто из нас даже не знал, чего хочет. Мы согласились решить после сканирования.

Я обнимаю себя за плечи и впиваюсь ногтями в кожу, пытаясь успокоиться.

— Всё нормально, — повторяю я. — Ты притворялся, что тебя это устраивает, ради меня, и я ценю это, но...

— Перестань так говорить, — прерывает он, и его голос срывается. — Я не притворялся.

Ему должно стать легче дышать — теперь на нём не лежит бремя ответственности за ребёнка. Я не дура. Любой мужчина почувствовал бы облегчение, особенно тот, у кого всю жизнь были проблемы с обязательствами.

— Меня устраивали оба варианта, — мягко говорит Уайатт. — Обещаю.

Я сдерживаю рыдания.

— Ты говоришь это, потому что мне сейчас нужно это услышать.

Его глаза ищут мои. Я чувствую его разочарование, его панику. Он вырывает мою руку из мёртвой хватки и крепко сжимает.

— Я знаю, что ты делаешь, и понимаю почему, но, пожалуйста, не отталкивай меня. Я здесь, с тобой. Всегда.

Я отдергиваю руку.

— Можешь сходить за моей мамой?

Уайатт вздрагивает, будто я его ударила.

— Я не оставлю тебя.

— Пожалуйста. — Я отворачиваюсь от него, слезы заливают подушку. — Я просто хочу к маме.

Глава 48. Уайатт

Так было правильно

Блейк выписывают из больницы менее чем через сутки после госпитализации. Кажется, что это слишком рано, но, судя по всему, это обычная операция, настолько малоинвазивная, что шрама почти не останется. Тем не менее мне не нравится, что её отправляют домой, когда она ещё так слаба. Она плачет из — за всего, даже когда выходит из больницы. Её везут в инвалидном кресле, потому что таковы правила, и когда мать с маленьким сыном не помещаются в лифт, говоря: «Мы подождём следующий», Блейк разражается слезами, потому что им не хватило места.

Мама говорит, что это совершенно нормально. У Блейк падает уровень гормонов, и, как сказали, может пройти несколько недель, прежде чем «гормон беременности» выведется из её организма. Но на это тяжело смотреть. Нет — это невыносимо, особенно когда она почти не смотрит на меня. Почти не разговаривает со мной. Мы даже не оставались наедине с тех пор, как она обвинила меня в том, что я притворяюсь, будто нормально отношусь к её беременности, а потом предпочла искать утешения у своей матери, а не у меня.

Я стараюсь не принимать это на свой счёт. Блейк близка с матерью, и я знаю, что Грейс — её опора, — вполне естественно, что она тянется к ней.

Но мне бы хотелось, чтобы она хоть немного опиралась на меня.

На следующий день после выписки я решаю приготовить ей обед и посмотреть, не поест ли она со мной на террасе, как мы делали раньше. Она не выходила из своей комнаты с тех пор, как вернулась из больницы.

Мама застает меня на кухне и улыбается.

— Он готовит.

— Он готовит, — подтверждаю я. — Ну, вроде того. Это просто жареный бутерброд с сыром.

Я снимаю бутерброд со сковороды лопаткой и кладу его на тарелку. Когда беру нож и собираюсь разрезать его пополам, всплывает воспоминание, и я смотрю на маму.

— Эй, помнишь, как я спросил вас с папой, почему вы режете не ровно пополам, а по диагонали, и вы ответили, что это потому, что по диагонали — значит, что ты любишь человека? — Я фыркаю. — А потом папа как — то раз приготовил нам жареные бутерброды и специально нарезал их по диагонали для всех, кроме меня?

Мама усмехается.

— И ты убежал наверх плакать. Боже, твой папа такой мудак.

— Нет, надо признать, это была довольно смешная шутка.

— Ну, очевидно. Но он всё равно мудак. Ты расскажешь об этом Блейк?

— Посмотрю, спустится ли она. Присмотри за бутербродами, ладно? Не дай отцам их забрать.

— Клянусь жизнью, — обещает она. Прежде чем я успеваю уйти, мама касается моей руки. — С ней всё будет в порядке, милый. Она просто пережила травму, но она сильная.

Я киваю.

— Я знаю.

— И эти гормоны могут быть настоящей сукой. Постарайся не принимать близко к сердцу всё, что она говорит. Ей, наверное, потом будет стыдно.

— Ты слышала, как она на меня рычит, —