Песня о любви - Эль Кеннеди

Вилмер, звукорежиссёр, кивает.

— Понял, Ханна.

Она нажимает на кнопку, чтобы связаться с певцом.

— Фрэнки, нужно перезаписать. Та же энергия, с самого начала. Остальное исправим в сведении, но этот трек мне нужен чистым.

— Так точно, мэм, — говорит Фрэнки в микрофон.

Мама смотрит на меня.

— Тебе, наверное, уже надоело слушать одни и те же четыре строчки снова и снова. В соседней комнате есть пианино, если хочешь поработать.

— Да, наверное, так и сделаю. Сначала возьму кофе. Тебе что — нибудь принести? Вилмер?

— Я бы выпила латте, — говорит мама, а Вилмер просит чёрный кофе.

Перед студией есть кофейня, которую все считают в тысячу раз лучше Starbucks, так что я выхожу на улицу и иду прямо к ней. Пока я жду заказ, звонит Коул, так что я отхожу от очереди, чтобы ответить.

— Ты все еще собираешься заезжать к моей маме перед моим нью — йоркским концертом в ноябре? — спрашивает он. — Потому что она спрашивает, что ты хочешь на ужин.

Тур Коула стартует через шесть недель на Мэдисон — сквер — гарден, а это значит, что я буду в первом ряду, поддерживая друга. Он навещает маму накануне концерта, и, видимо, он так много обо мне ей рассказывает, что она тоже захотела меня видеть.

Я усмехаюсь.

— Мне нужно сделать заказ на ужин за месяц вперед?

— Мама такая. Я просто скажу ей, что ты любишь любое красное мясо, да?

— Идеально. — Я смотрю на кофейню, но мой заказ ещё не готов. — Ты вообще волнуешься перед туром?

— Не — а. Скорее, взволнован. На меня сейчас начнут бросаться женщины всех сортов. Американки. Европейки. Австралийки. Эти австралийки — крутые девчонки, чувак. Они занимаются серфингом и борются с крокодилами.

— Почти уверен, что большинство из них этого не делают, но все равно круто. Когда остановка в Австралии?

— Не раньше зимы. У них, наверное, лето. У меня есть шесть недель здесь, в Штатах, прежде чем я отправлюсь за океан, — говорит он с ужасным британским акцентом. — Сначала Лондон. Ирландия. Потом Европа, а потом Австралия. Этот отрезок будет жестоким.

— Готов?

Коул усмехается.

— Всегда. Ты меня знаешь. Если я перестану двигаться, я сойду с ума.

Я киваю. Я понимаю это. Движение держит призраков на расстоянии.

Бариста выкрикивает мой заказ, так что я быстро прощаюсь и иду за ним. Я запихиваю стаканчики в картонную подставку, когда у тротуара начинается суматоха. Собирается толпа, и я понимаю, что это папарацци, все с нетерпением смотрят на дорогу. Подъезжает чёрный лимузин с полностью тонированными стёклами, за ним второй, потом третий.

Из каждой машины выходят по два здоровяка. По их поведению сразу понятно, что это телохранители. Мама не говорила, что сегодня приедет кто — то из знаменитостей, но это точно кто — то из них. Уровень защиты как у президента.

Я стою в стороне и смотрю, как один из здоровяков открывает заднюю дверь второго лимузина. Мельком замечаю фигуру в капюшоне. Серая толстовка, из — под которой выбиваются длинные каштановые кудри. Большие серьги — кольца, которые почему — то кажутся знакомыми.

Хотя дождя нет, телохранитель раскрывает зонт, и фигура ныряет под него, прежде чем поспешить к главному входу в здание в сопровождении двух других охранников. Папарацци начинают кричать.

— Молли Мэй!

— Молли Мэй!

— Сюда!

Чёрт возьми, это была Молли Мэй?

Я знаю, что она записывала здесь дуэт, который написала мама, но, как я слышал, обычно она работает в своей частной студии в Лос — Анджелесе. Интересно, почему она сегодня здесь.

Я захожу внутрь, прохожу ещё один контроль безопасности, затем отдаю маме и Вилмеру их кофе, прежде чем воспользоваться предложением занять пустую комнату с пианино.

Никогда нельзя ставить напиток на музыкальный инструмент, так что я оставляю свой кофе на подоконнике за спиной и кладу пальцы на клавиши. Я играю песню, от которой Тоби Додсон впал в экстаз, — и, как ни странно, это не «Смотритель маяка». Его любимый трек — «Останови мир», но он рекомендует сделать его акустическим. Только фортепиано, может быть, немного струнных. Мне нравится идея сделать все просто, чтобы не было ощущения, что это студийная запись, но иногда я переживаю, что моего голоса недостаточно, чтобы вытянуть трек без поддержки группы.

Я проигрываю песню, пальцы порхают по клавишам, а голос отчетливо разносится по комнате с идеальной акустикой. Я как раз дохожу до бриджа, когда замечаю какое — то движение в аппаратной. Сквозь стекло я вижу ее.

Мгновение спустя из динамика раздается хриплый голос.

— Кто ты, черт возьми, такой и почему ты так хорош?

Невольно улыбаюсь. И хотя я даже не являюсь ее поклонником, я все равно немного потрясен, когда слезаю с табурета. У меня даже ноги подкашиваются.

Поп — принцесса открывает дверь аппаратной и, покачивая браслетами, с важным видом направляется ко мне. Никто не станет отрицать, что эта женщина просто сногсшибательна: каштановые локоны, большие карие глаза, сексуальная родинка над верхней губой. Эй Джей как — то назвал её «Крошка — ракета», потому что Молли Мэй крошечная. Ростом она не выше полутора метров, но выглядит потрясающе.

На ней короткая юбка и укороченный топ, который подчеркивает ее впечатляющую грудь и пресс. Я бросаю взгляд на ее наряд и спрашиваю:

— А где толстовка и зонт?

— А?

— Я видел, как ты заходила в здание, — объясняю я. — Ты была одета в серую толстовку с капюшоном.

— О, это была не я. — Молли Мэй машет рукой, смеясь. — Это мой двойник. Мы с Антонио зашли через чёрный вход минут за тридцать до этого. Тони — мой телохранитель. — Она кивает в сторону аппаратной, где стоит огромный мужчина с ястребиным взглядом.

Я приподнимаю бровь.

— Он не переживает, что я что — то сделаю, раз мы здесь одни?

— Не — а, тот, кто так красиво поёт, не причинит мне вреда. — Её магнетические глаза скользят по мне. Сверху вниз. — Почему я тебя не знаю? Я должна тебя знать.

— Ну... я никто, — пожимаю я плечами.

— Сильно сомневаюсь. — Несмотря на флиртующие нотки в голосе, взгляд у нее проницательный, сверкающий умом.

Я застигнут врасплох её поведением. На сцене, на её распроданных стадионных шоу, она кажется легкомысленной — даже глупой. Может, это плохое суждение, но такое у меня сложилось впечатление. И она всегда гиперактивна до предела: с бахромой и яркими тенями для век, сапогами на каблуках и