Песня о любви - Эль Кеннеди

— Да, но она рычит на всех, если тебе от этого легче.

— Вообще — то, легче.

Поднявшись наверх, я обнаруживаю, что дверь в желтую комнату закрыта. Я действительно нарушил всю экосистему комнат, заняв голубую не подумав. Поскольку Блейк спала в желтой комнате, Джиджи и Райдеру пришлось расположиться в горной, а значит, мне пришлось слушать, как сестра бесконечно жалуется, как она ненавидит горную комнату, потому что на той стороне дома слишком много комаров. Кому не нравится величественный вид на горы? Моя сестра — настоящая дива.

Я стучусь в дверь, и меня приветствуют тихим:

— Войдите.

Это обнадёживает.

Первое, что я вижу, войдя в комнату, — это чемодан на кровати.

Беру свои слова назад. Совсем не обнадёживает.

— Зачем ты пакуешь вещи? — хмуро спрашиваю я.

Блейк отрывается от стопки футболок, которые она складывает. На ней синие спортивные штаны и белая футболка, волосы заплетены в свободную косу. В остальном она выглядит как обычно. Но я никогда раньше не видел такого пустого выражения в ее глазах.

— Я возвращаюсь в Бостон, — отвечает она. — Ну, в Гастингс.

— Ты не должна уезжать до воскресенья.

— Я решила уехать пораньше. — Она складывает ещё одну футболку и добавляет её к стопке. — Хочу обустроиться у дедушки.

Я киваю. После разрыва с Айзеком она жила с родителями в Бостоне, но ей нет необходимости ездить так далеко, когда отец Грейс живёт в старом доме в Гастингсе, который находится всего в десяти минутах езды от кампуса. Блейк будет жить у него в течение последнего года учёбы.

— Значит, ты возвращаешься в колледж?

— Да.

Я сжимаю губы, чтобы остановить поток слов, пытающийся вырваться наружу. Все вопросы. Так много гребаных вопросов.

Ты злишься на меня?

Что это значит для нас?

Почему ты на меня не смотришь?

Вместо этого я подхожу и сажусь на подоконник, положив руки на колени, и наблюдаю за ней. Она методично складывает вещи, аккуратно расправляя каждую. Это полная противоположность тому, как я собираю вещи. Всё равно потом всё вынимать, так что я просто сваливаю всё в кучу и разбираюсь, когда приезжаю домой.

— Думаю, я тоже возвращаюсь в Бостон, — говорю я ей.

Она даже не моргает.

— Круто.

Круто? И всё?

— Несколько недель я буду дома и буду работать с мамой в ее студии. Она помогает мне доработать несколько треков, прежде чем я отправлю их Додсону.

Всё ещё никакой реакции.

— Да, я знаю, знаю. Расту над собой, да?

Никакого ответа. Блейк снимает несколько сарафанов с вешалок в шкафу. Те милые платьица с цветочным принтом, в которых она ходила все лето, которые заставляли мое сердце биться чаще, а член — твердеть.

Наконец я не выдерживаю.

— Веснушка.

Она не отвечает.

Я встаю и иду к ней, хватая её за руки, когда она сворачивает платья. Конечно, она сворачивает их при упаковке — она из тех, кто не хочет, чтобы на одежде оставались складки. Я разнимаю её руки, освобождая ткань.

— Пожалуйста, посмотри на меня.

Её голубые глаза обращаются ко мне. За бесстрастной маской я замечаю печаль.

— Хочешь поговорить об этом? — тихо спрашиваю я. — О ребёнке?

Ее голос звучит ровно и безэмоционально.

— Никакого ребёнка не было.

В груди все сжимается от боли.

— Был. Только потому, что он имплантировался в неправильном месте, не значит, что ребёнка не было. Ты можешь поговорить со мной об этом.

Ее взгляд внезапно приковывает меня к месту.

— Что ты делаешь?

Я запинаюсь.

— Пытаюсь утешить свою девушку.

Она издаёт смешок, который, не буду врать, ранит. Сильно. Я стараюсь не показывать, что это меня задевает, изображая понимающую улыбку — именно таким мне сейчас и нужно быть. Понимающим. Я должен позволить этим гормональным уколам отскакивать от меня, потому что это не настоящая Блейк. Я знаю, что в глубине души она добрая. Она не смеётся, когда кто — то предлагает утешение.

— Я не твоя девушка, Уайатт.

Я медленно вдыхаю. Это просто гормоны.

— Перестань притворяться, будто ты мой парень, ладно? Мы просто трахались всё лето.

Теперь я не могу сдержаться.

— Это было больше, чем секс, и ты это знаешь.

— Ладно, хорошо, это было больше, чем секс, — уступает она. — Это была интрижка, летний роман, называй как хочешь. Но я не твоя девушка, и единственная причина, по которой ты меня так называешь, это то, что я случайно забеременела.

— Это неправда, — возражаю я.

— Да, правда. До того положительного теста на беременность мы оба согласились, что всё закончится, когда закончится лето. Это было главным правилом, помнишь?

— Мы создали эти правила в самом начале. Многое изменилось с тех пор.

— Да, я забеременела.

— Нет, это изменилось до этого. Я влюбился в тебя ещё до того, как появился ребёнок.

Она молча смотрит на меня. Это ощущается как нож в сердце.

— И я знаю, что ты тоже меня любишь.

Она ничего не говорит, и нож вонзается глубже.

— Я хочу, чтобы мы продолжали встречаться, — говорю я. — Да, беременность гарантировала бы это, но мне не нужно использовать её как повод. Я хочу быть с тобой.

— Ты сказал, что любишь меня только после того, как я сказала, что беременна.

От разочарования у меня перехватывает горло. Что, черт возьми, я делаю не так? Я люблю ее. Что еще я должен сделать, чтобы убедить ее?

Мои руки сжимаются в кулаки, и мне приходится медленно разжать пальцы, чтобы не сломать их.

— Я уже сказал тебе, что планировал сказать это раньше.

— Ага, ну, ты не сказал.

— Значит, ты думаешь, что я... — Мой голос дрожит. — Ты думаешь, я, блять, вру тебе? Говорю, что люблю тебя, хотя на самом деле это не так?

— Я думаю, тебе жаль, что я потеряла ребёнка. Думаю, ты пытался поступить правильно, когда сказал это.

Я не верю услышанному.

— Правда. Я сказал тебе, что люблю тебя, потому что так было правильно.

— Не знаю, Уайатт. — Ее глаза блестят, и когда она моргает, из них вырываются слезы.

У меня самого щиплет в глазах, и дело не в гормонах. Только в панике из — за того, что она ускользает от меня. И в неверии, и… да, может быть, в гневе из — за обвинения в том, что моё признание в любви, по её мнению, было просто словами.

Впервые в жизни я полностью открыл своё сердце, а она думает, что это было притворством.

— Думаю, нам нужно придерживаться наших правил, — безучастно говорит она. — Если кто — то из нас хочет остановиться,