Песня о любви - Эль Кеннеди

Может, это вопрос «когда мы его оставим».

Глава 45. Уайатт

Все дороги ведут к тебе

Позже тем же вечером отец присоединяется ко мне на пирсе, где я тайком выкуриваю сигарету. Этим летом я почти полностью бросил курить, но последние несколько дней были… по меньшей мере, ошеломляющими.

— Ты в порядке? — Он подходит ко мне.

Я выдыхаю облако дыма и позволяю ночному ветерку развеять его.

— Ну, моя девушка беременна, так что...

Папа усмехается.

— Не поздно ли прочитать тебе лекцию о презервативах?

Я стону.

— Даже не начинай. Это была одна пьяная ночь. И мы были такими ответственными.

— Очевидно, нет.

— Серьезно, на следующий день мы даже поехали в аптеку за «Планом Б». Нам пришлось побегать, чтобы его достать, и мы думали, что успеем, но...

— Но судьба решила иначе.

— Судьба? Ты думаешь, мне это было предначертано?

— Не — а. Вообще — то нет. — Он пожимает плечами. — Я верю, что мы сами создаём свою судьбу.

Я собираюсь провести рукой по волосам, но забываю, что держу сигарету, и чуть не поджигаю волосы. Вместо этого глубоко затягиваюсь и выпускаю ещё одно облако дыма, наблюдая, как оно плывёт над водой.

— Кажется, ты неплохо справляешься, — замечает папа.

Я издаю смешок.

— Я снова начал курить, так что, очевидно, нет. Но пытаюсь. Мне нужно научиться быть тем, кто может с этим справиться.

— Конечно, научишься. — Его голос становится хриплым. — Но я скажу...

— Что?

— Быть отцом — это не то, что можно делать спустя рукава. Нельзя теряться в музыке на несколько дней.

— Я знаю. Если она оставит ребёнка, я сделаю всё, что нужно. — К горлу подступает комок. — Я люблю её.

Его лицо смягчается.

— Я не позволю ей проходить через это одной. — Я снова затягиваюсь. — Странно, но, когда она мне сказала, мы сидели вон там, — говорю я, кивая в сторону конца пирса. — Время на мгновение остановилось. Но потом... пошло дальше.

Он усмехается.

— Ну да, время обычно так и движется. Вперёд.

— Нет, я имею в виду... Я не паниковал. Был спокоен. Подумал, ладно, наверное, мы это делаем, или, может, нет. Блейк даже заметила, что я был не так испуган, как она думала. — Я выпускаю ещё одно облако дыма. — Ты испугался, когда мама сказала, что беременна нами?

— Больше, чем просто испугался, — признаётся он. — Я плохо отреагировал.

Я хмурюсь.

— Плохо? Как?

— У нас был большой скандал, потому что она скрывала это от меня неделями. Я узнал только потому, что у неё началось кровотечение и ей пришлось ехать в больницу.

— Это не похоже на маму. Почему она тебе не сказала?

— Потому что боялась моей реакции, и, справедливости ради, не зря. Я не хотел детей в таком возрасте. Я ещё был в НХЛ. И не только поэтому — я не знал, как быть отцом. Потому что мой был куском дерьма, который говорил со мной, только если речь шла о хоккее, или когда он избивал меня и мою мать.

Я киваю, потому что уже слышал это. И хотя меня тошнит от того, какое у него было детство, я горжусь тем, кем он стал. Он хороший человек, несмотря на своего отца. Он мог пойти совсем другим путём, продолжить цикл насилия, но он вырвался.

— Я сорвался, — продолжает он, и я слышу горечь в его голосе. — Наговорил всякого, о чём теперь сожалею. Твоя мама всегда видела меня насквозь, несмотря на всю мою браваду и самоуверенность. Она знала, что я делаю это из страха, и смогла меня простить. Мы помирились, а потом у нас родились вы, и это лучшее, что со мной случалось.

Он протягивает руку, обнимает меня за плечи, сжимает — и отпускает.

— Ты уже впереди, Уайатт. Ты сидишь здесь и говоришь, что сделаешь все, что потребуется. Мне пришлось пройти через это. Мне пришлось научиться быть твоим отцом.

— Ну, у меня был — и есть, — поправляюсь я, — отличный отец. Я знаю, что смогу это сделать, если она захочет. Может, не идеально. Я, наверное, буду лажать в половине случаев, но думаю, что справлюсь.

Я не могу поверить в то, что произношу. Кто этот парень, черт возьми? Всю мою жизнь в голове царил хаос, меня бросало из стороны в сторону. Одно лето с Блейк — и я привязан. Но не в том смысле, которого она боится.

Она не ловушка, а якорь.

Когда я проверяю её некоторое время спустя, она лежит, свернувшись калачиком на кровати, уткнувшись щекой в подушку. Бледный цвет её лица говорит мне, что её только что вырвало.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я. — Принести крекеров? Воды?

— Нет, спасибо. Просто полежу, пока желудок не успокоится.

Я вытягиваюсь рядом с ней, она поворачивается ко мне и прижимается щекой к моей груди. Я провожу пальцами по ее волосам.

— Ты была права, — неожиданно для себя говорю я.

— В чём?

— Когда сказала, что я застрял в своей жизни, рассказывая себе истории о том, кто я такой, каким должен быть. Я был таким чертовски упрямым во всем. Отказывался даже думать о том, чтобы играть поп — музыку, не позволял людям помогать мне. Убеждал себя, что у меня никогда не будет отношений, потому что я эгоцентричен, музыка для меня превыше всего, и мне суждено быть одиноким странником. — В груди возникает странная боль. — Черт. Я только и делал, что сдерживал себя.

— И ты больше не сдерживаешь? — шепчет она.

— Не думаю. Это... как — то странно, но в тот момент, когда ты сказала мне, что беременна, я словно увидел перед собой все новые пути, которые передо мной открываются. — Я сглатываю. — Не обязательно те, что ведут к отцовству. Я не говорю, что мы должны оставить ребенка. Но у всех этих путей есть одна общая черта.

— Какая?

— Ты. Все дороги ведут к тебе.

Она поднимает на меня взгляд, и ее нижняя губа начинает дрожать. Я замечаю, как в ее глазах вспыхивают эмоции, и снова притягиваю ее к себе, нежно поглаживая по волосам. После нескольких мгновений тишины ее шепот щекочет мне шею.

— Тебе не обязательно оставаться здесь, если хочешь пойти писать.

— Нет, — я целую ее в макушку. — Я никуда не пойду.

Дин — всех тёлок господин

ДИН: Они ведут себя странно, да?

ЭЛЛИ: Кто?

ДИН: Джи, Логан и их