Цена перемен - Юлия Арниева

— Вот чем, — сказала я, отряхивая песок с рукава. — У каждого захвата есть изъян — там, где пальцы сходятся. Тянуть на себя бесполезно, следует поворачивать поперек. Так же и с локтем или плечом: сустав гнется лишь в одну сторону.

— Еще раз! — закричал Эдмунд, подскакивая на месте. — Миледи, прошу вас, еще раз, я не успел разглядеть!

Я повторила движение дважды, затем заставила их проделать это друг на друге, лишь однажды поправив Уильяму хват. И вскоре, мальчишки, совершенно забыв обо мне, с самозабвением принялись выкручивать друг другу запястья.

Повернув к своему экипажу, я увидела, что Дик и подошедший Том с немым изумлением меня разглядывают. Впрочем, расспросов не последовало. Зато с того дня оба мальчика здоровались со мной с искренним почтением, которого не купишь никакими лакомствами…

На десятый день после отъезда графа, наконец, пришло письмо от Финча. Поверенный сообщал, что все его старания разузнать о заказе мистера Вэнса не увенчались успехом. В Сохо о деле хранят полное молчание; человек, к которому он обратился через третьи руки, отказался говорить даже за деньги. Клерки в конторе отвечают заученными фразами, а мастеровые приведены к особому обязательству о неразглашении, чего прежде на этой мануфактуре не водилось.

«Осмелюсь заметить, миледи, — заканчивал Финч, — что тайна, охраняемая столь ревностно, сама по себе есть весьма красноречивое сведение».

Я перечитала эти строки несколько раз и отложила письмо. Финч рассуждал здраво, но практической пользы от его правоты было немного. Да, стряпчий способен нанести визит в контору и расположить к себе клерка, но он не станет коротать вечера в трактире у заводских ворот, угощая пивом литейщиков. А вот люди Дика с подобной задачей справятся шутя. Формовщики и котельщики едва ли дают клятвы верности на крови. Они устают, пьют по субботам, и всякий ремесленник — чем значительнее его труд — не удержится от похвальбы перед приятелем. Не скажут прямо, что именно делают, так проговорятся, сколько металла льют и какой толщины листы приказано гнуть. Нам с Раддом этого хватило бы с избытком. Я записала себе переговорить с Диком и снова ушла с головой в расчеты…

А следующим утром, едва мы успели подняться из-за завтрака, дом огласился небывалым оживлением. Из холла донеслись громкие, возбужденные голоса, и, выйдя на этот шум, я замерла на площадке лестницы.

Внизу гордо шествовал Радд, подталкивая пред собой новое кресло.

Оно вышло безупречным. Невысокое, изящно сплетенное из ивового прута и покрытое лаком, с мягкой подушкой и подлокотниками, обтянутыми тонкой кожей. Два больших колеса располагались по бокам вровень с локтями, а ободья их были гладко отточены, чтобы удобно было браться голой рукой. Спереди на кованых вертлюгах вращались два малых колесика, и от одного прикосновения вся конструкция разворачивалась на месте, точно волчок. Сзади имелись удобные ручки для слуги.

— В любую дверь этого дома проходит, миледи, — объявил Радд, сияя от удовольствия. — С запасом в две ладони. Я лично промерил все проемы, вплоть до кладовой.

— Вышло замечательно, мистер Радд.

— Здесь бы я, впрочем, кое-что переделал… — буркнул он, но кончики его ушей заметно порозовели.

Берит мы усаживали всем миром. Горничная поддерживала ее под локоть, Шарлотта заботливо расправляла шерстяной плед, Эдмунд путался под ногами, а Радд стоял чуть в стороне, ревниво следя за своим детищем, словно отец за дочерью на ее первом балу.

Когда кресло выкатили на террасу и колеса мягко зашуршали по гравию, Берит на некоторое время замерла, не произнося ни слова.

День выдался удивительно теплым для марта. Солнце просвечивало сквозь обнаженные кроны вязов, у южной стены дома на клумбах проклевывались первые ростки, из парка доносилось звонкое пение дрозда, а в воздухе мешались запахи влажной земли, печного дыма и весенней свежести.

— Два месяца, — проговорила наконец Берит, и ее голос дрогнул. — Два месяца я видела все это лишь через стекло.

Она подставила лицо солнцу и закрыла глаза. По ее щеке медленно скользнула слеза, но никто из нас не отреагировал, сберегая ее гордость.

— Матушка, взгляни! — Эдмунд, слишком юный и увлеченный, чтобы распознать природу этих слез, уже азартно приплясывал по гравию. — Взгляни, я покажу! Я научился метать нож! Том разрешает! Пойдем к сараю, это совсем близко!

— Пойдем, — отозвалась Берит, оглядываясь вокруг с почти детским изумлением.

У сарая Том, ничуть не изумившись нашему появлению, отмерил Эдмунду три шага вместо обычных пяти и подал нож рукоятью вперед.

Мальчик сделал четыре попытки. Первые три раза клинок со звоном отскакивал от мишени, но на четвертый со стуком вошел в дубовую колоду и застыл, слегка дрожа.

— Видела⁈ — закричал Эдмунд, оборачиваясь к ней с сияющим лицом. — Матушка, ты видела⁈

— Видела, — отозвалась Берит, похвалив сына.

Спустя полчаса, возвращаясь в дом, я еще из вестибюля услышала хруст гравия под колесами тяжелого экипажа. В холле навстречу мне уже спешил Фентон, и на его обычно непроницаемом лице, проступало сдержанное удовлетворение.

— Миледи. Прибыл его сиятельство.

— Граф? — воскликнула я и поспешила на крыльцо, забыв о том, что графиням Хавершем полагается спускаться по парадным ступеням с величавой неспешностью.

Дорожный дормез уже замер у подъездного круга, заляпанный подсохшей грязью по самые оконные рамки. Питерс откинул подножку, и Артур выбирался из недр экипажа с видимым трудом, тяжело опираясь на трость с набалдашником и на руку камердинера. Я успела заметить, насколько он утомлен и изнурен длинной дорогой по разбитым весенним трактам, прежде чем он выпрямился и встретился со мной взглядом.

— Артур!

— Фельдмаршал, — ворчливым тоном произнес он, но суровые морщины у его глаз мгновенно разгладились. — Вы вышли на сквозняк без накидки. Что вообразит Питерс?

— Питерс решит, что я искренне рада вашему возвращению.

— Питерс решит, будто в этом доме окончательно пренебрегают устоями, и будет вполне убедителен в своих выводах.

Он сохранял привычный ироничный тон, однако так и не отнял руки, которую я сжала обеими ладонями, и по тому, как чуть приподнялся его подбородок, я видела, как растрогал старика этот прием.

— Одиннадцать дней, — с легким упреком заметила я. — Вы дали слово вернуться через десять.

— Дороги, Катрин. Весенние дороги в нашем королевстве устроены с единственной целью — превратить любого джентльмена, сдерживающего обещание,