Цена перемен - Юлия Арниева

конюшне служит Джон Тарнер, — начал он вполголоса. — Молодой человек лет двадцати двух. Приняли его в ноябре, на место старого Хиггинса, когда того свалила болезнь. По воскресеньям парень отпрашивается к родным, а живут они в Уэст-Райтоне.

Название мне ничего не говорило, и я вопросительно вздернула бровь.

— Три мили от эссекской дороги, миледи, — пояснил Дик, — и всего в полутора милях от поместья мистера Уолтера Хавершема.

Я медленно опустила перо на подставку.

— Продолжай.

— Сестра его обретается там же. Прежде она мыла посуду на кухне, а пару месяцев назад ее внезапно перевели наверх, в горничные. Случай для их дома небывалый: из судомоек в горничные так быстро не поднимают, туда обычно принимают девиц со стороны, обученных грамоте. — Дик помедлил, задумчиво разглядывая что-то в окне. — А на прошлой неделе Тарнер имел неосторожность хвастать этим на кухне. Говорил, будто сестрица теперь состоит при госпоже, носит чепец и получает жалованье втрое против прежнего.

— И ты полагаешь…

— Я полагаю, миледи, что девушку повысили не за расторопность, а ради ее брата. — Он перевел взгляд на меня. — Хотя прямой улики у нас нет. Быть может, девица и впрямь оказалась способной, а хозяйка — редкой доброты женщиной. Подобные вещи случаются, хоть и чрезвычайно редко.

За окном с шумным клекотом перекликались грачи, разоряя прошлогодние гнезда. Я взвешивала услышанное, сознавая, как мало у нас доказательств и как легко принять случайное совпадение за выверенный умысел.

— Что ты намереваешься предпринять?

— Распоряжения уже сделал, миледи. Я отписал в Лондон своим людям, чтобы прислали троих. Народ неприметный, умеет посидеть у огня и послушать. Одного я пристрою на конюшню поденщиком, будто на весенние работы. Двое отдохнут в деревне. Пусть понаблюдают за Тарнером, за его воскресными отлучками и за тем, не передает ли он кому-либо писем. — Дик спокойно пожал плечами. — Недели через две мы будем знать наверняка.

— Хорошо. Но предупреди их: никаких допросов и угроз. Если Тарнер заподозрит слежку и известит об этом Уэст-Райтон, мы потеряем все преимущества.

— Они действуют тихо, миледи. Умели бы они шуметь — давно бы окончили дни на виселице.

Я не сдержала улыбки. Дик обладал редким даром подводить черту под разговором так, что любые расспросы становились излишними.

— Что пишут из столицы?

Запустив руку за пазуху, он извлек сложенный вчетверо лист, покрытый крупным, неровным почерком.

— Лорд Сандерс три дня назад отбыл во Францию.

Я вскинула на него изумленный взгляд.

— Генри?

— С одним лишь камердинером, без прочего выезда. Сборы были спешными, за сутки, и никому о своих намерениях он не распространялся. Моим людям не удалось выведать, какая крайность заставила его спешить. — Дик хмыкнул. — Хотя добрая половина Мэйфэра нынче пакует сундуки, но все дожидаются официального подписания мира, а его лордство ждать не стал.

Не стал ждать. Человек, у которого в Лондоне остались невеста, имения и неулаженные дела, сорвался в Париж до подписания договора, по раскисшим весенним дорогам…

— Что еще?

— Графиня Уэстморленд по-прежнему принимает свет и выезжает. На той неделе нанесла визиты леди Джерси и Кавендишам. Лорд Ярмут безвыездно коротает дни в клубах, играет много и, по слухам, на весьма крупные суммы. Словом, никаких перемен, миледи: оба ведут привычный образ жизни.

Никаких перемен. Форд получил мои письма несколько недель назад и с тех пор хранил полное молчание, пока лица, о которых в них шла речь, беспечно раскланивались в гостиных Мэйфэра. Я отгоняла от себя тревожную мысль о том, что доверила свое единственное оружие человеку, давшему делу ход под сукно.

— А в целом, миледи, в Лондоне сейчас обсуждают лишь одно, — продолжал Дик, сверяясь с запиской. — Предстоящий мир. В клубах держат пари, успеют ли подписать договор до Пасхи. Мои люди доносят, что на Бирже второй день царит суматоха: бумаги колеблются в цене, одни наживают состояния, другие разоряются и будто бы в Дувре все места на пакетботы разобраны на месяц вперед.

— Все слишком устали от войны…

— Еще вести от Мэри, — он подал мне второй листок, меньшего формата. — Двое рабочих из разделочного цеха слегли с лихорадкой. Доктор Моррис сейчас в наших краях, но мисс Мэри предпочла послать за его приятелем, доктором Смитом. Тот явился в тот же вечер и за неделю поставил обоих на ноги. Заплатила она ему из собственных средств.

— Из собственных?

— Именно так, миледи. Пишет, что не решилась внести эту сумму в расходы мануфактуры без вашего разрешения.

Я развернула письмо Мэри. Ровные строчки, старательный, еще немного ученический почерк, аккуратный столбик цифр внизу и приписка о том, что оба мастера вернулись к работе, а в цехе она велела топить усерднее.

— Напишу ей сегодня же. Впредь подобные издержки пусть относят на счет мануфактуры. — Я отложила бумагу. — И скажи мне, Дик… Впрочем, это меня не касается.

— Вы о том банковском клерке? — Дик неожиданно открыто усмехнулся. — Она и мне про него пишет, миледи, вот уже третье письмо подряд. Некий мистер Флетчер из дома, где мы держим счета. То он подал ей руку на лестнице, то услужливо разъяснил тонкости вексельного дисконта, то случайно попался навстречу у книжной лавки.

— И каково твое мнение на этот счет?

— Наведу о нем справки, — просто ответил Дик. — Если господин честен в намерениях, я за нее порадуюсь. Если же нет — поговорю с ним по-своему, и у него мгновенно найдутся неотложные дела где-нибудь в Бристоле.

Я тихо рассмеялась, а он, удовлетворенный произведенным впечатлением, поднялся и покинул мой кабинет.

Оставшись в одиночестве, я еще некоторое время задумчиво сидела над бумагами, размышляя об этой паре. В Лондоне мне казалось, будто между Диком и Мэри возникнет иное чувство. Однако судьба распорядилась иначе. Мэри взялась обучать его грамоте, они начали обмениваться записками ради упражнения в слоге, и эта переписка незаметно переросла в глубокую родственную привязанность. Теперь она выговаривала ему в письмах, точно старшая сестра, сокрушаясь о небрежном почерке и неосторожности, а он — человек, способный одним лишь взглядом усмирить буйного портового грузчика, — выслушивал эти наставления с кротким видом.

Обедать я, как и договорились, отправилась в покои Берит. Сегодня у нее собралось изысканное общество. Шарлотта расположилась за обеденным столом, отложив к прибору сложенную газету; Эдмунд, умытый и причёсанный, сидел за ломберным