Цена перемен - Юлия Арниева

— Полагаю, на этом наше сотрудничество не закончится, — ответила я, с трудом сдерживая улыбку. — Я планирую строить завод у канала, так что советую подбирать людей с расчетом на будущее.

— Это ж… — старик едва не поперхнулся, но вдруг помрачнел и добавил: — А везти-то как, ваша милость?

Мы обернулись все разом и посмотрели на дорогу. Она сползала от двора в ложбину и там превращалась в бурую кашу, в которой стояли две глубокие колеи с водой. Три мили такой дороги и это только до старого тракта, а дальше еще пять до основного шлюза.

— Телега у нас одна, — продолжал Марш. — И та по весне много не отвезет. Нагрузишь тысячу — ось хрустнет, а возить по пятьсот — мы до самой осени на дороге пропадать будем.

— Мистер Марш, сколько хозяйств в Хоу-Энде и в округе имеют подводы? — задумчиво протянула я, глядя на эти колеи. В апреле сев закончится, а уборка сена начнется не раньше июня. Месяцы между ними у каждого фермера стоят без дела и лошадь, и подвода, и работник. Время идет, люди проедают запасы, не принося себе ни пенни.

Старик наморщил лоб.

— Дворов двадцать… нет, пожалуй, больше, если считать хутор Темпла. У Уэйтов две подводы.

— Значит, будем возить малыми возами и многими подводами. По триста кирпичей на воз, не более, чтобы не ломать оси и не разбивать дорогу вконец. Плата за каждый доставленный воз, а не за день работы, — подчеркнула я. — И записывать каждую ходку в книгу. Управляющий его сиятельства приедет к вам на неделе и заключит договор с каждым хозяином отдельно.

— Ваша милость, да они за такую работу с радостью возьмутся, — выдохнул Марш, поглядывая на не менее потрясенного сына. — До сенокоса у всех одна забота — как дотянуть на прежних долгах.

— Вот и отлично. — Подытожила я, — И еще, мистер Марш. К августу, если все пойдет по плану, вода в канале поднимется, и от нижнего шлюза до самого склада баржа дойдет за один день. Тогда все, что вы обожжете после августа, мы отправим водой. Вашим подводам останется ходить только до шлюза. Три мили вместо восьми.

Задаток я отсчитала прямо во дворе, разложив монеты на дубовой крышке дорожного ларца, пока Сэм выводил размашистую подпись на расписке.

Обратно мы плелись в глубоких сумерках. Дорога, изрытая глубокими колеями, не позволяла пустить лошадей рысью, и экипаж то и дело заваливался набок. За окном в унылом оцепенении тянулись отмокшие весенние поля, облепленные грачами. Слегка покачиваясь на мягких подушках, я размышляла о том, что ближайшие пять месяцев мне предстоит гонять тяжелые телеги с кирпичом по этой распутице ради единственной цели — выстроить судоходный канал, который навсегда избавит округ от подобной мороки.

Вспомнился и тетфордский поставщик, вернувший аванс с пышными, чрезмерно изысканными извинениями. Сам того не ведая, этот делец сослужил мне бесценную службу. Его товар пришлось бы везти из дальних земель, и золото утекло бы в чужой карман. Мое же серебро к вечеру уже осядет в Хоу-Энде, к концу недели разойдется по двум десяткам крестьянских дворов, а к июню перекочует в кошели поденщиков, которых наймут Марши. Ничто так надежно не примиряет деревню с господскими затеями, как звонкая монета в собственном кармане.

Домой мы вернулись уже в начале девятого. Отпустив карету у парадного крыльца, я направилась в обход, через задний двор, желая размять затекшие ноги после трехчасовой пляски на ухабах.

Но услышав голоса за углом каретного сарая, я скользнула в тень под аркой и замерла, осторожно выглянув во двор.

Там собрались трое. У кирпичной стены стоял чурбак с установленным на нем сучковатым поленом. Шагах в пяти от него чернела линия, прочерченная каблуком прямо по сырой земле. Возле этой метки замер Том, а по бокам от него расположились Эдмунд и Уильям.

Тома я знала мало и до сегодняшнего дня видела его только при собаках. Псарь в Хавершем-холле, немолодой, с изуродованной кистью левой руки, он служил в пехоте под началом графа, вышел в отставку по увечью и с тех пор жил при поместье. Артур доверял ему безоговорочно и лишь его одного подпускал к внуку без оговорок.

— Не крути с плеча, — проговорил Том, поправляя стойку мальчика. — С плеча запустишь, и клинок улетит куда заблагорассудится. Ты его мягко отпускай. Понял, мастер Эдмунд? Не бросай, а высвобождай из пальцев.

— Да отпускаю я! — сердито буркнул Эдмунд.

Он размахнулся, но нож, описывая в воздухе нелепые восьмерки, ударился о чурбак деревянной рукоятью и отскочил в мокрую траву.

— Еще раз, — бросил Том.

— Я же говорю, отпустил!

— А я повторяю, заряжай снова, — Том подобрал оружие, обтер лезвие о рукав и подал мальчику рукоятью вперед. — И уйми злобу. Злой руки сталь не слушается.

Эдмунд метнул клинок снова, затем еще раз. Лишь с четвертой попытки лезвие чиркнуло по дереву вскользь.

— За черту не заступать, — напомнил о порядке Том, не повышая голоса. — Уильям, твой черед.

Уильям подхватил нож, на мгновение застыв перед поленом. Затем он качнулся вперед и отпустил нож. Лезвие вошло в сухую плоть дерева с коротким, сочным стуком всего в пальце от темного сучка.

— Хм, — протянул Том, едва заметно поведя бровью.

Эдмунд опешил и открыл рот. Уильям же даже не улыбнулся и не взглянул на Тома. Он смотрел себе под ноги, словно точный бросок мог обернуться неприятностями.

— Как это у тебя вышло? — требовательно спросил Эдмунд.

Уильям стрельнул глазами на Тома, затем перевел настороженный взгляд на молодого мастера. Выждав паузу и шагнув ближе, он протянул руку ладонью вверх, показывая хват.

— Вы держите вот этак, — вполголоса пояснил он, — а требуется вот так, за самый край. И про клинок забудьте, смотрите прямо на полено. До самого конца на полено глядите.

— Все время?

— Ага. Пока железо не засядет в дереве.

Эдмунд подхватил нож, неловко перехватил рукоять и, гипнотизируя взглядом древесину, сделал сильный выпад.

Нож вошел в дерево. Криво, у самого края чурбака, и тут же со звоном вывалился в грязь, но все-таки зацепился.

— Видел⁈ — не помня себя от восторга, воскликнул Эдмунд на весь