Цена перемен - Юлия Арниева

публичных обид. Но есть и иной расклад. — Я сделала паузу. — О том, что со мной поедет Эдмунд, ещё утром не знали даже мы с вами. Решение приняли за час до выезда, и знать о нём могли только под этой крышей. Если удар готовили под эту поездку, Артур, то метили не в меня. Перевёрнутая карета для взрослого — синяки и ушибы. Для маленького ребёнка… И тогда искать заказчика стоит ближе, скорее всего, в лице вашего кузена Уолтера. А заодно выяснять, кто отсюда докладывает ему о каждом нашем шаге.

Граф выслушал меня до конца. Затем развернулся и пошёл к окну — я знала эту его привычку уходить в тень, когда нельзя показывать лица, — но на полпути замер и с силой вогнал трость в ковёр.

— Уолтер. — Имя он произнёс с ледяной брезгливостью. — Много лет я знаю этого человека, Катрин. Он скверно держится в седле, жульничает в вист по мелочи и прячется от портных. Я считал его ничтожеством, но ничтожеством неопасным — из тех, что годами судятся из-за пустяков да перезакладывают векселя у кредиторов. А выходит… — Он перевёл дыхание. — Выходит, пока его иск вязнет у Финча, он считает быстрее нас: бумаги Эдмунда плывут из Филадельфии, и если мальчик доживёт до их прибытия — Уолтер разорён. Перевёрнутая карета решила бы его дело вернее любого судьи. В моём доме… — Голос его упал до опасного полушёпота. — Под моей крышей сидит предатель, наводящий наёмников на ребёнка. Фентон соберёт мне всех слуг. Сегодня же. Я лично переговорю с каждым и по глазам…

— Артур.

— … Катрин, меня не обманет ни один…

— Артур. — Я произнесла это спокойно, и лишь поэтому он умолк. — Если вы устроите допрос прислуге — доносчик к утру поймёт, что его раскрыли. Он либо затаится так, что мы не найдем его, либо пойдёт на отчаянный шаг. А за чужую отчаянность мы заплатим жизнями. Пусть считает, что мы приняли всё за случайность: испуганная лошадь, деревенские озорники. Дик и Норт присмотрят за людьми, проверят, кто часто отлучается в деревню, кто получает письма, у кого завелись лишние деньги. Доносчика всегда выдаёт не выражение лица, Артур, а его расходы. Дайте нам месяц.

Граф стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Ярость остывала в нём медленно, но верх брала привычка: он был прежде всего офицером, а офицер знает, что значит не спугнуть противника раньше времени.

— Месяц, — выговорил он наконец. — Хорошо. Месяц ваш. Но если ваша разведка никого не найдёт — я произведу смотр по-своему. — Он опустился в кресло и спросил уже со сдержанным любопытством: — А мальчишку-то зачем привели? Стрелка этого.

Стрелка я видела четвертью часа ранее по пути в кабинет. Отмытый, коротко остриженный, в чистой рубахе с чужого плеча, Уильям сидел на кухне над второй миской похлёбки. Напротив, скрестив руки, восседал Дик и строго следил, чтобы тот ел, а не прятал еду. При моём появлении мальчишка вскочил так, что едва не опрокинул скамью, а Дик лишь заметил с сухим одобрением: «Ест за двоих, миледи. Справный малый».

— Затем, что стрелок из него, как из горсти гальки пушечное ядро: чем зарядили, тем и выстрелил. Затем, что он единственный видел лицо нанимателя. Пусть лучше эти глаза будут у нас на виду, чем в деревне, где до него легко дотянуться. И затем, — я улыбнулась, — что парень смышлён не по годам: в округе знает каждого, чужака определил с первого слова. А Эдмунду нужен приятель. Ровесник, с которым можно бегать и состязаться. В учении тоже: ничто так не подстёгивает молодого джентльмена за буквами, как приятель, читающий быстрее него.

— Состязание… — хмыкнул граф, и напряжение окончательно оставило его. — Породистый азарт. Что ж, в моём полку однажды сын капрала обошёл в стрельбе троих лейтенантов — те потом месяц со стрельбища не вылезали. Метод проверенный. — Он поднялся. — Идёмте ужинать, мой фельдмаршал.

Мы покинули кабинет и направились через холл в малую столовую, но по дороге нас перехватила Шарлотта. По тому, как она держала спину и какое письмо лежало перед ней на подносе, я сразу поняла: новости деловые и скверные.

— Прошу простить, миледи, милорд. Дело не терпит до утра. — Она подала мне лист. — Кирпич, миледи. Вся партия к пуску баржи. Поставщик уведомляет, что доставить её не сможет: при обжиге якобы побилось слишком много сырья, а заново изготовить к сроку он не успеет. Приносит извинения и возвращает задаток.

Я пробежала письмо глазами. Составлено оно было безупречно — сухо, учтиво и абсолютно непроницаемо: брак при обжиге, форс-мажор, глубочайшие сожаления. Поставщик, ещё месяц назад заискивавший ради этого заказа, теперь возвращал деньги с поспешностью, с какой избавляются от вещей из чумного барака.

Побилось. Именно та партия, без которой встанут строительные печи, и аккурат к той неделе, когда канал будет готов к сдаче.

Я подняла глаза. Граф смотрел на меня поверх бумаги с холодным узнаванием — так смотрят на почерк старого врага.

— Полагаю, графиня, — произнёс он неторопливо, — ваш отказ в известном обществе пришёлся кое-кому не по вкусу. Паровые машины, кирпичи… — Он слегка наклонил голову и повернул трость в руках. — Что ж. Думаю, к тем бумагам, что уже отправлены вашему знакомому, стоит приложить ещё кое-что. Пара старых соглашений, которые я приберегал до случая. Я тоже умею придерживать козыри.

Он выпрямился во весь рост, и его голос разнёсся по дому:

— Фентон! Распорядитесь насчёт завтрашнего выезда. Дорожную карету, вещи на неделю и предупредите моего камердинера.

В дверях бесшумно появился дворецкий, и даже на его невозмутимом лице отразилось изумление:

— Милорд… осмелюсь уточнить — куда прикажете готовить экипаж?

— В Лондон, Фентон.

Глава 26

Карету подали к восьми, однако Хавершем-холл поднялся задолго до рассвета.

Питерс укладывал дорожный сундук с таким рвением, будто снаряжал господина не в Лондон, а по меньшей мере в Вест-Индию: три суконных сюртука, теплый дорожный редингот, четыре смены батистового белья, полированная шкатулка из красного дерева с золингеновскими бритвами, барсучьим помазком и притирками, сафьяновый футляр с очками и фланелевый пояс от подагры и сырости, при виде которого граф пришел в негодование.

— Убери, — велел он, поведя тростью. — Я не намерен въезжать в столицу обмотанным во фланель, точно окорок.

— Слушаюсь,